Книга Война без людей, страница 97 – Харитон Мамбурин

— Дед, ты не можешь валяться, кряхтеть и одновременно держать под прицелом меня и дверь, — невозмутимо продолжал я, — Так что либо я тебя разгибаю, паралитика херова, либо мы стоим двумя дураками, пока этой дуре не придёт в голову что-либо еще.

— Мразь! — неадекватила слетевшая с нарезки неосапиантка.

Зрелище было жуткое. Я прекрасно помнил, сколько у неё способностей. Конечно, было довольно странно, что такую простушку внезапно озаботили вопросы глобального характера, но если вспомнить рассуждения товарища майора и товарища Молоко, то там фигурировал такой момент — «чистых» для суперусиления Валиаччи брал где придётся. То есть, у него буквально не было на руках орды преданных, умных, дисциплинированных вечных людей для экспериментов, а было ну… что досталось. Если Безликая была специалистом высокого уровня, агентом высочайшего класса, но браком, то Машка, с остервенелым лицом сейчас долбящая по стеклу и почти умоляющая таки вставшего на ноги деда меня кокнуть — была идеальной неосапианткой, но пришибленной дурой.

А может, у неё просто были какие-то проблемы с личностями, имеющими планы на мировое господство. Мол, когда коллектив — усё нормально, а вот когда один добрый и милый Витя — так ату его! Ату скатину!

Ладно, диспозиция ясна. Кряхтящий дед, уже начавший рассказывать, что оказывается, это я виноват в его больной спине, так как оказался чересчур тяжелым для переноски, явно сделал свой выбор. Машка… шансы у неё меня угробить были бы достаточно высоки, но явно не сейчас, когда нас уже двое. Валиаччи наверняка несется сюда на крыльях у любви и с помощью огня из жопы… будем ждать.

И да, Вить, завязывай уже поминать огонь. Тебя что — таки напугали?

Интерлюдия

Она всегда была спокойной. Что в своей деревушке, что упражняясь на базе подготовки этой «Стигмы». Всю жизнь. Психолух, или как там его, обозвал её аутисткой или чем-то таким. Машка тогда не обиделась. Она вообще редко обижалась. Куда там психолуху до злых языков деревенских баб и девок.

И тогда, когда дед Макар, на второй год после того, как Машка еще осталась сиротою, и продолжала дружить с девицами почти её возраста, пришёл к ней домой, с порога спросив, не хочет ли она взять в дом калечную Алёнку из соседнего села… она тоже спокойно согласилась. Чего бы и не вырастить малявку, которой пьяница-отец случайно раздавил ручонку? Спасли, сохранили, лишь пару пальчиков иссекли, да остальное подсохло. Везти в город, в детдом? Так это сколько мороки будет. Понаедут следователи, других детей у пьяницы заберут. А эта еще совсем мелочь, не регистрировали её, дома рожали…

Пять лет прожила Алёнка у Машки. Мамкой звала. Веселая была, непоседа. Когда люди сторониться начали нестареющую девицу, лишь эта егоза её хоть как-то отогревала. Только вот, незадача какая, Машка-то на краю деревни хату имела. На самом, что ни на есть, краю.

Зима. Дневная пурга. Волки.

…Машка слишком поздно заметила за тусклым окном в своей избе, что снаружи всё метёт сплошным потоком. Она бросилась искать Алёнку, вроде как игравшую во дворе.

Нашла неподалеку, в лесу, пурга быстро утихла. Но еще она нашла и волка.

На всю оставшуюся жизнь она запомнила эти холодные беспощадные глаза над окровавленной пастью, с тянущимися от зубов ниточками красной слюны. Бурый свалявшийся мех на белоснежном фоне природы.