Книга Двуногое всесилие, страница 32 – Харитон Мамбурин

— Один вопрос, товарищ Салиновский, — жестко спрашиваю я, стоя посреди крохотной китайской комнаты, недавно бывшей полноценной ванной, — Всего один. За всё это время, пока мы с тобой общаемся, дружим, живём в одном доме — перед сколькими женщинами ты извинился? Сколько их было, тех, кого ты изнасиловал, пользуясь своей способностью? Сколько раз ты за всё это время стоял на коленях перед ними? Сколько раз, Паша?

Паша отшатнулся, как будто я его ударил под дых. У него аж глаза остекленели.

— Вот поэтому ты меня боишься, Салиновский. Именно ты, а не твои жены. Они, кстати, сами предложили тащить эту хату. Сами её нашли. Всё сами. Тебя не спрашивая. А ты сидишь на жопе ровно всю жизнь и ждешь, пока тебе всё дадут. Просто за «хорошее» поведение. Спасение, заботу, дружбу, защиту. Ведь ты хороший мальчик. Хорошо себя ведешь. Очень хорошо. Но только потому, что знаешь, что твой друг Витя делает с плохими ребятами. Всё, иди. Угомони жён. Пусть они перестанут доставать того, кому, вполне может быть, через пару часов надо будет за вас умирать. За вас всех.

Я закурил новую сигарету. Редко приходится так врать, как сейчас, но правды бы Павел не вынес. Не этот, а тот, внутренний, которого он достает наружу лаврушкой. Я бы мог ему прямо сказать, что Салиновский бесполезный балласт. Слишком уязвим, слишком эгоистичен и зашорен. Готовый предатель, можно сказать. Он здесь лишь потому, что раньше до него никому не было дела, а убрать позже не дало появление двух телекинетичек, к нему привязавшихся. И, более того, худшее из качеств Павла в том, что он — слаб и бесполезен. Как парализатор он плох за счет слабой адекватности, как программист — ниже среднего, как очаровыватель женщин… снова не то, потому что «внутренний» Паша берегов не видит. Вот такой чемодан без ручки.

В общей комнате девчонки возятся с бывшим КАПНИМ-ом. Титановый экзоскелет ободран от серийной машинерии, и теперь на него навешивают несерийную — датчики, аккумулятор, сенсорные нашлепки и прочую ересь. Через часок, когда мы прилетим, мне это надо будет надеть. И идти, значит, к центру Дремучего. Молясь, чтобы народ успел засечь дезинтеграционный заряд, которым меня могут вжухнуть. Впрочем, тут есть и хорошая новость — штурман дирижабля, чья способность как раз заключается в растягивании над нами поля относительной невидимости, божится, что сможет засечь любую гадость за пять-шесть километров.

— Вить, ты зачем Пашку обидел? — спрашивает меня стоящая на коленях перед костюмом Кладышева, — Он отсюда выскочил как говна поевши!

— Козёл он, потому что, — привычно глажу Веронику по голове, на что она лязгает зубами, пытаясь укусить в ответ.

— Как ты это определил? — это уже бормочет Палатенцо, у которой самая ответственная работа, она занимается шлемом бывшего КАПНИМ-а, а там всякого накручено — мама не горюй.

— Зачем определять? Всегда знал.

А вы, моя воображаемая публика, думаете, что Витя — герой? Без страха, упрёка, с твердыми как скала принципами? Увы, не та жизнь и не та реальность. Мы все, собравшиеся тут, лишь подлые крысы, которым повезло найти большую красную кнопку. Мы её нажали, радостно визжа, а теперь, загнанные в угол, мечтаем укусить обидчика, чтобы выжить или хотя бы сдохнуть не зря. Ни я, ни Янлинь, ни Вероника Кладышева, ни тем более напевающая что-то себе сейчас под нос Палатенцо не являемся и никогда не являлись образцовыми людьми. Мы — дети из подвалов, дети-рабы, особые функции Системы, которая та замела под созданный ей коврик Стакомска. Мы бухаем, трахаемся, манипулируем, даже воруем сперму — потому что мы привыкли урывать от жизни хоть щепоточку, хоть чуть-чуть. Девчонки, которые сейчас никак не реагируют на моё «всегда знал», просто понимают всё это.