Онлайн книга «Укус Милосердия»
|
Классика. Ну так вот, о чем это я? О психологии. Не наступил вот в свежее медвежье гуано — и настроение сразу подскочило. Шучу, оно не очень свежее, иначе бы я уже изображал немого Тарзана на самой верхушке ближайшего дерева. Выживание — это самое важная штука, ребята! Центральный стержень для всего твоего мироощущения и миропонимания! Когда-то, будучи еще совсем молодым, но уже поняв эту очень прописную истину, я даже составил себе свод правил, которых надо придерживаться всеми жабрами души, если ты хочешь преуспеть в такой сложной штуке как жизнь. Даже назвал этот свод в свое время претенциозно, Кодексом Охотника, но почему-то не прижилось, да. Каждый раз, когда я думал об этом как о Кодексе — меня начинала мучить жуткая изжога. Поэтому правила жизни остались этими банальными правилами. И первое из них гласит: Этих всяких много — а ты у мамы один! Ну не у мамы, но суть вы уловили. Если нет, то объясню — речь не идёт о какой-нибудь вопиющей банальности, типа «ничто не истинно, всё дозволено», фу… нет, конечно же. Разумный, думающий таким образом, просто разрешает себе всякое. Ну фразу человеки выдумали, а они народ хоть и сообразительный, но очень уж смертный. Эта их смертность, она слишком въедается в характер, понимаете? Чем они рискуют, в случае чего? Двумя-тремя десятками лет не самой лучшей жизни? Пха. Так вот, речь в Первом Правиле идёт о том, что тебе не просто не надо разрешение. Любой выбор является кочкой на тяжком и трудном пути выживания. Об кочку можно споткнуться. Смекаете? Именно поэтому благородный, умный и красивый Конрад Арвистер может царственным жестом прогнать невероятно опасного василиска, но банально удерет от самого банального медведя. Рефлекторно. Я подхожу к частоколу маленького лесного форта, небрежно впиваюсь когтями в дерево, перебрасывая тело через колья, красиво приземляюсь, вставая в полный рост не просто потому, что Конрад Арвистер пафосный засранец, но еще и потому, что благодаря уже рассредоточившимся крипам прекрасно знаю, что во дворе этого миниатюрного поселения нет никого. Также я знаю, что все четверо живых и разумных существ находятся в основной избушке и не смотрят в окна. Вот оттуда изящество, красота и небрежность. На капканы местность я тоже проверил. Прислонившись спиной к стене, неподалеку от маленького окошка, я закурил, прислушиваясь к идущему внутри разговору. Вначале, правда, было сплошное чавканье. — Что ж вы, суки… ой, то есть, братья мои… такие суки-то страшные⁈ — громкое и озлобленное ворчание волчера перепутать с речью другого разумного было сложно, — Я к вам сюда пёр, вывесив язык, а вы даже свежатины не наловили⁈ В Глиммерколте-то⁈ Солонина? — Слышь, Страусс, ты дохрена охотник, оказывается⁈ — говор гоблинов, любящих слегка «проглатывать» окончания, тоже был разборчив, — Вот и порадуешь нас, дикий ты наш товарищ! А то мы тебе, считай, последнее отдали на пожрать! — Ты с дерева упал, Стэн? — удивился такому предложению хахаль Тау, — Да я никогда в лесу-то не был! Сюда по карте шел! Вот тебе и альфа-самец. Разговор продолжился, хотя какой разговор, скорее перебранка, в которой гоблин Стэн вовсю пытался убедить наглого и трусоватого Штраусса, что тому придётся идти в охотники. Сидеть им, мол, в этой избушке, еще где-то неделю минимум, после чего их «заберут» братья и сестры, а жрать нечего уже сейчас. Волчер, продолжая почавкивать, уныло посылал ходоков в дыхательно-пихательные места, но, кажется, всё сильнее проникался их общим бедственным положением. Я курил, смотрел в чистое небо, слушал и… немножечко чертил разное-всякое на бревнах избы. |