Книга Ветер и Правда. Том 1, страница 189 – Брендон Сандерсон

— Есть мысли, зачем это здесь? – спросил он.

— Нет, – ответил Ренарин. – Иногда окна бывают вот такими: ничего значимого, что я мог бы уловить.

Следующий витраж изображал открытую вершину, где стоял Далинар напротив золотой фигуры. Вдалеке рушился город, проваливался в растущую яму. Картинка была статичной, однако в ней ощущалось движение. Город словно беспрерывно осыпался в пропасть.

— Это я узнаю́, – сказал Ренарин. – Из заметок тетушки, где она записала видения отца. Это… первое видение? Или последнее? Он с вершины скалы смотрел, как низвергается наша родина.

— И это… тоже уже случилось, – проговорил Рлайн в ритме размышления. – Витражи точно показывают будущее?

— Покажут, – пообещал Глис. – Покажут.

«Возможно, – добавил Туми биением у Рлайна в груди. – Только возможно».

Четвертое окно отображало странное ярко-зеленое поле с фигурами вдалеке. Трава от них не убегала; должно быть, они стояли там уже долго. Он насчитал… двенадцать? Посмотрел на Ренарина.

Юноша поднял руку и прижал ладонь к оконной раме:

— Покой. От этой картины я ощущаю покой… Как думаешь, кто они?

Он попытался загудеть в ритме замешательства – плохо, но Рлайн отчасти понял, что имеется в виду.

— Человеки, – произнес Рлайн. – Внешне они все человеки. Вот эта, возможно, рогоедка, вон тот – макабаки… А вот эта – как называются люди с голубой кожей?

— Натанцы, – подсказал Ренарин. – Если ты говоришь не об аимианцах, которые не являются людьми. Но они и не такие голубые, как женщина на картине.

Он помедлил, вглядываясь в далекую фигуру в ярко-синей юбке, с белыми волосами и голубой кожей.

— Тебе это о чем-то говорит?

— Нет, – покачал головой Рлайн. – Прости.

Ренарин вздохнул:

— Видения будто бы становятся более размытыми. – Он закрыл глаза. – Последнее, в конце, еще на месте?

Рлайн посмотрел поверх головы Ренарина в конец коридора и с удивлением обнаружил там окно, тонувшее во мраке. Сквозь него не проникал свет, во тьме и не заметишь.

— Что это? – спросил Рлайн, подходя ближе.

На витраже было только лицо. Просто лицо с затейливыми узорами, черными и красными завитками. Певица-фемалена, вытравленная на черном стекле. Она взирала пристально.

И вдруг пошевелилась.

Рлайн подпрыгнул. Изображение задергалось, разделяясь, задвигались, забесновались многочисленные копии лица, глаза на них расширились, рама затряслась в ритме мучения. Окна вокруг пошли трещинами, но центральное продолжало дрожать. Лицо то отдалялось, то приближалось. В края рамы вцепились руки певицы. Они сжимались в кулаки, напрягались, будто силясь вырваться на волю.

Ренарин закричал: окна справа и слева разлетелись на осколки, и за ними открылась темная пустошь. На их месте, будто лозы, вырастали новые окна. Кристаллы затвердевали и взрывались, оставляя после себя иззубренные обломки, но Рлайн успевал выхватить взглядом картины. Горящие города. Покалеченные тела. Над всем этим нарастал ритм мучения, и в такт ему отдавались слова певицы: «Я разрушу это. Я разрушу ВСЁ!!!»

И тогда Ренарин схватил Рлайна за плечо и выволок из мрака. Один шаг – и все исчезло. Они снова оказались в напоенных жарким воздухом полях. Вокруг толпились обескураженные земледельцы.

Рлайн рухнул на четвереньки, скрежетнув по камню панцирными наколенниками. Пот скапливался под воротником по границе черепного панциря и ручьем тек по лицу. Рядом, дрожа, повалился Ренарин.