Книга Ветер и Правда. Том 1, страница 209 – Брендон Сандерсон

— Это ты? – спросил он, опустив флейту.

«Да, – шепнула Ветер ему на ухо, отчего сидевшая неподалеку на земле Сил встрепенулась. – Музыка, которой обучил тебя древний… она призывает меня…»

— Я сделал, как ты просила, – сказал Каладин. – Я здесь. Все еще не вполне понимаю зачем, но я здесь. Можешь рассказать, в чем дело?

«Вражда меняется. Меняются его цели. Я… снова могу говорить… тогда как столько лет это было очень трудно…»

— Это связано с Враждой? – спросила Сил.

«Он меняется. Его внимание сосредоточено не на мне, – ответила Ветер. – У Камней способность говорить была всегда, но воспользовались они ею только сейчас. Я всегда здесь… Теперь же я предупреждаю. Вражда переделан заново. Это опасно. Оставайся… Смотри. И я буду смотреть. У меня пока нет ответов, но с твоим прибытием мне стало лучше. Вместе мы должны сохранить остатки Чести. Как-нибудь…»

Ветер стих, а Каладин задумался об услышанном. Он поймал себя на том, что снова размышляет о друзьях, воюющих без него. Вспоминает о душевной травме от смерти Тефта. Эта рана была свежа. На ней нельзя зацикливаться, он понимал это. Иначе ему не стать новым человеком, как советовал Шут.

Каладин снова заиграл на флейте. Ветер не возвращалась, а музыкальные потуги дебютанта выходили такими же жалкими, как и прежде. Но шквал побери, одно о Каладине Благословленном Бурей можно было сказать с полной уверенностью: чем бы он ни занимался и где бы ни находился, даже если отобрать у него способность сражаться… он все равно оставался самым упертым дурнем всех времен.

И потому он упрямо продолжал выдувать из флейты ужасные ноты – пока не поднял взгляд и не увидел прямо перед собой Вестника Ишара.

* * *

Башня на другой стороне была странной. Очень странной. А уж Лопен-то являлся экспертом по части странных штук. У него было полным-полно странных кузенов. Он их коллекционировал. В общем, он мог авторитетно назвать это место странным. Нестранные места не светятся. А это здание как будто целиком стало Сияющим, втянуло буресвет и теперь грозило приклеить Уйо к стене.

За Лопеном по пятам следовал целый отряд спренов предвкушения, пока он еще с парочкой ветробегунов шел к месту взрыва. Они проходили по точной копии башни, но сделанной из чего-то вроде светящегося стекла. Башня говорила, что пробуждение вернуло ее естественное состояние. Это вызывало у Лопена закономерный вопрос: почему на этой стороне его рука сделана не из сияющего хрусталя? Так было бы куда лучше, чем с обычной, из плоти. Не то чтобы он возражал против такой: снова иметь две руки было здорово, ведь так он мог есть чуто и одновременно тыкать пальцем в разные штуки.

Но светящаяся хрустальная рука – вот что было бы по-настоящему бесподобно.

— Как считаешь, если много об этом думать, моя рука станет хрустальной? – спросил он.

Руа, его спрен, пожал плечами. На этой стороне он щеголял где-то тремя с половиной футами роста, встрепанной шевелюрой, безграничной энергией и пропорциями ребенка. Он предпочитал не ходить, а скакать, и Лопен слышал, что в своем родном городе Руа мог все время парить. Уйо считал это потрясающим и вечно об этом болтал.

Когда Лопен подошел к месту взрыва, все мысли о парящих спренах и хрустальных руках мигом испарились.

— Вот, сэр, – сказал Исасик. – Мы были здесь…