Книга Ветер и Правда. Том 1, страница 408 – Брендон Сандерсон

— Да уж, – отозвался Рлайн в ритме раздражения. – Люди не всегда доступны пониманию.

Впрочем… Ренарин на минутку задумался.

— Рлайн, я могу кое-что сделать с помощью своих способностей. Это… В общем, трудно объяснить. Глис говорит, что одним из наших потоков должно быть светоплетение, но когда я пробую его освоить, у меня получается нечто другое.

— И что оно делает? – спросил Рлайн.

— Думаю, показывает мне души людей, – прошептал Ренарин. – И их будущее. Я… не вполне понимаю, как и сказал. Но думаю, тут это может нам пригодиться, ведь если мы увидим души…

— То увидим, кто есть кто, – кивнул Рлайн. – Но если будешь так делать, постарайся, чтобы получалось не слишком явно.

«Это… – подал издалека голос Глис, – это будет полезно. Это будет хорошо. Попробуй».

Ободренный, Ренарин втянул буресвет, который пропитывал это место. Ренарин и так неосознанно удерживал в себе небольшое его количество. Теперь же он опустился на колени и жестом предложил Рлайну сесть.

Ренарин сложил ладони лодочкой и… выдохнул, поймав свет в шар дюймов шести в диаметре, завертевшийся и засиявший над его рукой.

«Пожалуйста, если можешь, – подумал он, – покажи мне – и ему».

В тенях, которые отбрасывал такой свет, иногда проступало всякое, почти как в видениях с окнами. Такие образы выходили менее четкими, более смутными, но, по крайней мере, их он мог вызывать целенаправленно и самостоятельно выбирать для них время.

Рлайн уставился в шар, и в отразившемся от него свете возник образ певца. Тот стоял будто бы на рубеже, одной ногой в мире людей, в городе с человеческой архитектурой, а другой – в мире певцов, где каждое здание имело более сглаженные очертания, принятые в их народе. Одет он был наполовину в мундир Четвертого моста, наполовину в одеяния певца, подчеркивающие панцирь. Граница проходила ровно посередине.

Видение вышло яснее, чем обычно получалось у Ренарина. И похоже, Рлайн увидел в световом шаре то же самое.

* * *

Некоторое время Далинар просто наслаждался дождем и странным теплом. Вокруг раскрылись камнепочки, извергая спренов жизни и враз наливаясь цветом: их прежде коричневая скорлупа приобрела яркий красно-оранжевый оттенок. Повыползали лозы, трава вылезла из нор, протянув к небу длинные стебли, будто пробудившийся от глубокого сна человек. Дождевая вода стала собираться в лоханях, и Далинар заметил у одного из костров посуду из крема.

«Знайте, – произнесла Ветер, – буря могла быть крайне жестока и Честь ослаблял ее лишь в особых случаях. Меня… она порой пугала. У певцов неспроста растет броня».

— Почему? – спросил Гэв, и Далинар удивился тому, что мальчик заговорил со спреном. – Почему ты хорошая?

«Мы – то, что оставил Адональсий… – ответила Ветер. – И даже к буре до Чести порой удавалось воззвать…»

— Буреотец никогда мне о таком не рассказывал, – заметил Далинар. – Он говорит, что буря просто существует и у нее нет иного выбора, кроме как разрушать.

«Это Рошар. Здесь все не просто существует. Все мыслит. Все имеет выбор. Смотри. На выбор людей».

Навани повела Гэва за руку, и все втроем они подошли к Йезриену, который стоял с небольшой кучкой людей, глядя в небо и раскинув руки. Король медленно, глубоко вдохнул, не заботясь о том, что его изысканные одежды намокли. Он кивнул подошедшим, затем обернулся к разведчикам, которых Далинар заметил ранее.