Книга Осколок зари, страница 38 – Брендон Сандерсон

— Знаешь, кузен, – сказал Лопен на том же языке, – эти даль-перья гораздо ценнее, чем замки, которые ты так любишь взламывать. У тебя будут неприятности.

— Не обязательно, – возразил Уйо, орудуя маленькой отверткой в попытке снять часть корпуса самосвета. – Я уверен, что смогу заново собрать перо. Леди ревнительница ничего не будет знать о моем исследовании.

Лопен плюхнулся на свою кровать. Он просил повесить ему койку, какими пользовалась вся команда, но на него посмотрели как на сумасшедшего. Кроватей на судне было в обрез, что логично, но все же имелись свободные. Однако моряки спали в шквальных подвесных койках. Еще бы, кому нужна кровать?

— Что-то не так с этой нашей миссией… – протянул Лопен.

— Тебе просто скучно, младший кузен, потому что команда слишком занята своей работой, чтобы восхищаться твоими невероятными выходками, – урезонил его Уйо.

— Нет, дело не в этом, – сказал Лопен, уставившись в потолок. – И возможно, дело даже не в этом плавании. Просто в последнее время все… не так, понимаешь?

— Как ни странно, хотя каждый раз все ждут, что я смогу растолковать твои слова, я обычно теряюсь в догадках. И не только в тех случаях, когда ты изъясняешься по-алетийски. К счастью, обычно ты рядом и можешь пояснить. Подробно и с большим количеством прилагательных.

— Знаешь, у Струны неплохо получается говорить на алети.

— Отлично! Если она еще освоит гердазийский, тогда кто-нибудь сможет мне переводить, когда я снова перестану понимать, о чем речь.

— Рано или поздно ты заговоришь по-алетийски, старший кузен, – заверил его Лопен. – Ты, несомненно, самый умный в нашей семье.

Уйо хмыкнул. Неспособность овладеть алетийским была его больным местом. По его словам, этот язык никак не укладывался у него в голове. Годы трудов, и никакого прогресса. Но ничего страшного. Лопену тоже потребовались годы, чтобы вырастить руку взамен утраченной.

Лопен поерзал. Так что же заставляет его нервничать? Слова Струны? Он достал из кармана резиновый мяч и машинально принялся тренироваться: зарядит буресветом, подбросит к потолку, приклеит и поймает, когда мяч отлипнет.

Приносящие пустоту вернулись. На самом деле не совсем Приносящие пустоту – просто паршуны, но другие. И началась война, как в старинных преданиях. Появилась новая буря, и миру, по сути, пришел конец. Столько шквальных событий!

Но на самом деле все происходило ужасно медленно.

Они сражались уже много месяцев, но в последнее время казалось, что добиваются меньших успехов, чем Уйо с его алетийским. Убьешь кого-нибудь из этих новых певцов-паршунов со странными способностями, именуемых Сплавленными, – а он возродится. Бьешься, и бьешься, и бьешься, а результат – отвоевано несколько десятков футов земли. Вот уж достижение! Повоюешь так миллион столетий и захватишь целое королевство.

Разве конец шквального мира не должен быть более… драматичным? Нынешняя война напоминает ту, за Расколотые равнины. И производит столь же угнетающее впечатление.

Конечно, Лопен сохранял оптимистичный настрой. Это шло всем на пользу. Но не проводить параллели он не мог.

Он на стороне хороших парней. Сияющих. Уритиру. Так оно и есть, несмотря на неудачный выбор некоторых Сияющих в прошлом.

Но Лопен думал и о Расколотых равнинах. О том, какой нелепой была война, растянувшаяся на столько лет. Сколько там сгинуло хороших парней! Он тревожился, что теперь вляпался в такую же кремную лужу, если не хуже.