Книга Павший, страница 139 – Анна Щучкина

Я поднял ладонь, и на палубе стихли шаги. Матросы замерли, как статуи в старых храмах – неподвижные, но полные затаенной силы. Сбоку, в тени шлюпбалки, молча стояла Асира. Она знала законы моря лучше многих морских волков. Ее сородичи чтили мертвых по-своему, но уважали и наши традиции. В этом была ее мудрость: понимать, что горе не знает границ между народами.

— По именам, – сказал я.

Голос вернулся двойным эхом: вода и дерево отвечают по-разному. Дерево хранит звук, вода его преображает, делает глубже, печальнее. В этом отражении слышалось что-то древнее, как будто сама душа моря откликнулась на мой призыв.

Матросы вынесли короткие отрезы каната. На конце каждого – камень размером с ладонь, гладкий, как уголь, отполированный морем до зеркального блеска.

— Руфина, – сказал первый матрос.

Голос дрожал, будто струна под ветром. Матрос опустил свой узел в воду, и камень ушел легко, словно знал дорогу домой. Вода приняла его без всплеска, как старый друг принимает доверенный секрет.

— Джен, – сказал второй.

Его узел последовал за первым, оставив на поверхности лишь круги, расходящиеся все шире.

— Блисс… – Третий запнулся и выдохнул: – Блиссингер. Если жив, пусть выплывет к нам сам. Если нет, то море заберет.

Узел ушел в темноту, унося с собой надежду и сомнение. Мы не знали точно, что случилось с Блиссом. Его тело не нашли среди пепла. Надежда всегда есть.

Имя Бриана не прозвучало. Я сам связал его узел – перевернутый. Так на море молчат о тех, кто предал. Мы не отдаем их глубине, мы оставляем их течению. Оно судит точнее людей и знает, куда нести каждую душу. Предатели не заслуживают покоя в объятиях океана. Их судьба – вечно скитаться в придонных течениях, нигде не находя пристанища.

Бриан был моим другом. Мы делили хлеб в голодные дни, прикрывали друг друга в бою, смеялись над одними и теми же глупыми шутками. Но золото императора оказалось весомее дружбы. Бриан продал нас, выдал расположение нашего корабля, указал слабые места в обороне. Из-за него погибли те, чьи имена мы сейчас отдавали морю. Его предательство резало острее любого клинка, ведь мы доверяли ему свои жизни.

Киса прокричал трижды. Этот зов разнесся над водой, отразился от далеких скал и вернулся к нам преображенным, полным древней печали и мудрости. Стая ответила хрустом воздуха под крыльями.

Я поднял второй узел – тяжелый, сплетенный из черной веревки. Для тех драконов, что ушли в огонь и море. Их было трое – старый дракон со шрамом через всю морду; совсем юный, который только недавно научился летать; и вожак стаи одного из капитанов Стефании. Они сгорели, защищая отступление наших кораблей. Их пепел смешался с пеплом пылающих вражеских судов, последний их полет стал песней огня и стали.

Черных драконов не хоронят на земле. Мы отдаем их имена воде и ветру, а тело, если достается, огню – далеко в море, где пепел не станет песком пляжа, по которому бегают дети. Когда тела нет, остальное делает стая. Киса взял высоту, и вся стая повторила его маневр, выстроившись в черный круг.

На третьем круге каждый оставляет крылом такой след, будто пишет на воде букву собственного имени. Ветер подхватывает эти незримые письмена и несет их к звездам. Мы помним не глазами, а сердцем. Память драконьих всадников передается не через книги, а через прикосновение духа к духу.