Книга Речной Князь. Книга 1, страница 157 – Тимофей Афаэль

— И что с того?

— А то, — продолжал я, дорисовывая черточки, — что с одной стороны, внутренней, путь для ветра короче, а с внешней, выпуклой, — длиннее. Там, где путь длиннее, поток разгоняется, бежит быстрее и начинает буквально засасывать, тянуть парус за собой.

Щукарь возмущенно мотнул головой:

— Тянуть⁈ Ветер толкает, а не тянет!

— Нет, дед, — мягко возразил я. — Ветер может и тянуть. Как вода тянет твое весло, когда ты хитро загребаешь под углом.

Я подобрал с земли толстую палку и с силой воткнул её в песок под наклоном, словно лопасть весла в потоке.

— Вот весло. Вот течение. Если вода течёт прямо на плоское весло, она тупо давит. Если же ты ставишь его под углом — вода обтекает деревяшку и тянет её в сторону. Ты же старый речник. Чувствовал когда-нибудь такое напряжение в рукояти?

Щукарь замер, глядя на палку. Его глаза чуть сузились, вспоминая опыт на веслах.

— Чувствовал… Когда загребаешь в быстрой воде на порогах, весло иногда как будто само рвется вперёд, из рук вырывает.

— Вот! — я торжествующе ткнул пальцем в песчаный чертеж. — То же самое делает парус. Ветер обтекает его и тянет лодку вперёд и вбок, но для этого холст должен быть изогнутым. С пузом. Иначе задумка не сработает.

Щукарь долго рассматривал рисунок на песке. Чесал затылок, хмурился, шевелил губами. Потом тяжело вздохнул:

— Хитро. Откуда ты, ученый такой, на наши седые головы взялся… Но… — он снова с тоской посмотрел на изуродованную парусину, — как это сшить? Как сделать холст так, чтобы было это твое «пузо», а не просто мешковатая дыра?

Я встал, подошёл к краям порезанной ткани:

— Мы сошьём края не ровно, а внатяг. Вот эти куски, — я показал на отрезанные клинья, — мы распустим на полосы и вошьём обратно, но уже не так, как было. Натянем суровиной так, чтобы в самой середке холст выгнулся дугой.

Щукарь покачал головой, прикидывая объем возни:

— Это морока, Малёк. Блох подковывать.

— Да, — легко согласился я. — Но мы справимся, потому что должны.

Старик саркастично хмыкнул:

— Ты хоть знаешь, пацан, сколько я парусов в своей жизни иголкой прошел?

— Много, — усмехнулся я. — Но таких — ни одного.

Щукарь громко фыркнул, но потянулся к поясу за шилом, толстой иглой и мотком суровой вощеной нити:

— Ладно, розмысл. Показывай как.

Мы начали шить. Толстые нитки до крови резали пальцы, мы делали сотни крепких стежков. Сшивали края, вшивали клинья ткани в середку, заставляя тугой холст топорщиться тем самым пузом.

Щукарь работал молча, яростно пробивая ткань шилом, но я постоянно слышал, как он ядовито ворчит себе под нос:

— Пузо на парусе… Косой клин… Век живи, век учись… Что за бред… Тридцать лет нормально плавал, горя не знал… Теперь кривые тряпки шью…

Но руки его работали уверенно и быстро. Всё-таки он был настоящим мастером. К вечеру у нас был готов странный кусок ткани. Срезанный кверху, с явной выпуклостью в середке и намертво усиленными, прошитыми в три слоя краями.

Мы разложили его на земле, отступили на пару шагов и молча смотрели на дело рук своих.

Щукарь устало покачал головой, вытирая пот со лба мокрой ладонью:

— Уродец. Клянусь рекой, никогда не видел такого ублюдочного паруса.

Я довольно усмехнулся, разминая затекшую поясницу:

— Никто не видел, но тянуть он будет лучше, чем выглядит.