Книга Речной Князь. Книга 2, страница 71 – Тимофей Афаэль

— Это и есть смерть? — Гнус опасливо покосился на черную россыпь.

— Почти. Пусть на ветру провялится.

Я достал из мешка крепкую, толстостенную глиняную крынку с узким горлом. Поставил на песок. Следом вывалил куски желтой серы и темные комья сосновой смолы, щедро перемешанные с мелкой речной галькой.

— А это на кой-ляд? — нахмурился Бес. — Смерть же вон, на дерюге сохнет.

— Голый порошок в горшке просто бабахнет. Громко, страшно, но доску не прожжет, — хмыкнул я. — А нам корабли жечь. Если взрывом раскидает во все стороны горящую смолу с серой — эта дрянь прилипнет к дереву. Водой не зальешь, хрен потушишь. Дерево займется как солома. А галька нужна, чтоб горшок наверняка в пыль разнесло.

Парни переглянулись. До них, кажется, только сейчас дошло, какого демона мы тут лепили весь день.

— Смерть в горшке, — жестко кивнул я. — Такого угощения Изяслав ещё не жрал.

Зерна подсохли быстро. В крынку я плотно, не жалея, набил куски смолы и серы с галькой. Сверху засыпал зернами пороха. Вдавил в узкое горло высохшую селитряную пеньку — огневик. Оставшуюся щель туго забил паклей.

— Бес, тащи вар.

Он метнулся к костру, где в котелке уже булькала жидкая смола для герметичности, и щедро залил горловину черным варевом.

Я поднял крынку, взвесив ее в руке. Тяжелая, пузатая, с торчащим мышиным хвостом фитиля. С виду — бабий горшок под простоквашу.

— Шабаш, — сказал я, отряхивая черные руки. — Пошли к Атаману. Пусть собирает стаю.

* * *

К закату на дальнюю косу стянулось почитай всё Гнездо.

Ватага пришла первой. Мужики сбились в толпу и переговаривались, косясь то на меня, то на пузатую крынку в моих руках. Следом подтянулись мастеровые: Дубина, Микула-кузнец и прочий люд. Дальше женщины — Дарья впереди всех, за ней остальные, пряча за подолами мелюзгу.

Бурилом стоял особняком. Рядом замерли Волк и Щукарь.

— Назад, — рявкнул я так, чтоб перекрыть шум ветра. — Все за бугор. Женщины, мелюзга — еще дальше, к самым ивам. Живо!

Толпа неохотно заворочалась, недовольно гудя.

— С чего бы? — крикнул кто-то. — Мы поглазеть пришли!

— Из-за насыпи поглазеешь. Сунешься ближе — башку оторвет.

— Брехня, бабий горшок какой-то…

— Этот бабий горшок, — я поднял запечатанную крынку над головой, — сейчас разнесет старый челн в щепу. И спалит то, что останется. Кто хочет проверить на своей шкуре — стой где стоишь. Остальные — за бугор!

Повисла недоверчивая тишина. Бурилом хмуро дернул подбородком, и толпа нехотя потекла за песчаный гребень, к ивняку. Женщины уволокли детей подальше. Ватажники залегли за насыпью, выставив макушки. Волк пристроился рядом с Атаманом, щурясь с хищным любопытством.

На открытой косе осталась только рассохшаяся долбленка, наполовину вросшая в песок. Ее выкинуло сюда еще давно, и с тех пор она гнила, превращаясь в труху. Нынче ей выпало послужить в последний раз.

Я подошел к гнилушке, поднял аккуратно опустил крынку под лолку. Плотно обложил бока сырым песком, чтобы не завалилась набок.

— Кормчий! — гаркнул Бурилом из-за насыпи. — Чего телишься⁈

— Обожди! — крикнул я, не оборачиваясь.

Без суеты достал кресало и кусок сухого трута.

Высек искру. Трут занялся красным глазком. Я ткнул тлеющий огонек прямо в торчащий мышиный хвост фитиля.

Вываренная пенька не дала пламени — она яростно зашипела, заплевалась едкими белыми искрами. Огонек стремительно побежал по шнуру к смоляной пробке, пожирая его с жадным треском.