Книга Речной Князь. Книга 2, страница 84 – Тимофей Афаэль

— И что делать?

— Сушить. Долго и нудно сушить в тени, под навесом, чтоб вода сама по капле ушла. Седмицу лежать будут, не меньше. А коли стенки в два пальца, как ты просишь — и того дольше. Там воды больше, и сидит она глубоко, в самой сердцевине.

У меня в груди неприятно похолодело. Седмица. Семь долгих дней на сушку. И это минимум. Учитывая толщину, они недели две сохнуть будут. У нас нет этого времени.

— Быстрее никак нельзя? В золе прикопать, на солнце выставить? — спросил я, хотя по его лицу уже читал приговор.

— Никак, — Пахом упрямо покачал головой. — Руби мне башку, Кормчий, хоть на ремни меня режь — быстрее не выйдет. Это не моя дурь, а земля так устроена. Против неё не попрёшь.

Где-то за спиной хрипло заорал петух. Солнце грело макушку, от реки тянуло уловом. Я молча смотрел на гончара, а мысли лихорадочно бились в черепе.

Он не врал и не пытался набить цену. Природу вещей не обманешь. Вода в глине — это закон. Если при нагреве ей некуда деваться, она превращается в пар и разрывает горшок изнутри.

Если некуда деваться…

А если дать ей выход?

Из-за моей спины выросла тень.

Волк подошел неслышно и остановился над съежившимся гончаром.

— Ответишь за свои слова, Пахом? — Волк чуть наклонился, заглядывая гончару в выцветшие глаза. — Потому что нет у нас этой седмицы.

Пахом сглотнул, вжимая голову в худые плечи, но Волк не дал ему вставить и слова.

— Пока ты свои горшки в теньке сушить будешь, княжьи люди придут, — продолжил Волк. — И нас всех тут на колья посадят. Всю деревню. Ватагу, и баб, и сопляков. От тебя сейчас всё зависит, Пахом. От тебя и от твоих горшков. Не слепишь вовремя — мы все покойники.

Гончар аж посерел. До него вдруг дошла вся чудовищная тяжесть того, что мы просили. На его гончарный круг только что положили жизни всего Гнезда.

— Я бы рад, Волк… — сухие губы Пахома задрожали, он умоляюще посмотрел сначала на десятника, потом на меня. — Жизнью клянусь, рад бы! Да только вода в толстой глине закипит дурниной. Порвет горшок в пыль, если сырым в лютый жар сунуть. Хоть прямо тут меня режьте, быстрее земля сохнуть не станет.

Волк перевел взгляд на меня.

— Что делать будем, Кормчий? Без этих твоих горшков мы княжьи ладьи не спалим. С пустыми руками на кольчужников полезем?

Я не ответил. Сидел на корточках рядом с Пахомом, смотрел на сырой серый ком, и в голове моей лихорадочно крутилась мысль.

Вода кипит. Пар рвёт стенки изнутри. Потому что ему некуда деваться. Глина плотная, она держит пар внутри стеной, и он разносит кувшин в клочья.

А если сделать так, чтобы пару было куда выходить?

Я поднял с земли кусок глины, с силой размял в пальцах. Вязкая, липкая, тяжелая от воды, но если замешать в неё то, что при обжиге сгорит дотла и оставит пустоты… Свищи, через которые пар сможет выйти наружу, как дым через трубу, не разрывая горшка…

Солома нужна, вот что. Сухая солома выгорит начисто, оставив после себя только пепел и дырки.

Но одной соломы мало. Она сделает горшок ноздреватым, как губка, и он просто осядет и развалится в печи под собственным весом. Нужно что-то ещё, что-то жесткое. То, что уже не боится огня и будет держать форму, как костяк, пока сырая глина вокруг сохнет и каменеет.

И тут меня осенило.

Печной бой. Черепки. То, что в моем мире называли шамотом. Жжёная глина, перемолотая в мелкую крошку. Она уже прошла через огонь, в ней нет ни капли воды. Если замешать эту крошку в сырую массу, она станет каменным скелетом горшка.