Книга Речной Князь. Книга 2, страница 85 – Тимофей Афаэль

— Пахом, — я резко повернулся к гончару. — Ты когда-нибудь замешивал в сырую глину битые черепки?

Старик моргнул, переводя дух.

— Черепки? Ну… бывало дело. Когда глина чересчур жирная попадалась. Подмешивал толчёный бой, малую горсть, чтоб миски не трескались. А что?

— А если добавить много? Половину на половину — сырая глина и толчёные черепки?

Пахом нахмурился, забыв про страх. Ремесленник в нём взял верх.

— Вполовину? Не пробовал так отродясь… Но думка здравая. Черепок — он уже мёртвый, жара не боится, воды не пьет. Если его так густо замешать, масса колом встанет, воду быстро отдаст…

— А если ещё сухой соломы мелко порезать и туда же вмять?

— Соломы? На кой-ляд?

— Солома сгорит в печи и оставит пустоты в стенках. Через эти пустоты твой пар от сырой глины выйдет наружу, не разрывая горшка!

Пахом смотрел на меня, открыв рот. В его выцветших глазах медленно разгоралось понимание. Он знал глину лучше, чем я когда-либо буду знать и нутром чуял, что эта безумная задумка сработает.

— Печной бой, резаная солома и глина… — пробормотал он, разглядывая свои грязные ладони. — Месиво выйдет грубое, шершавое, на вид — погань редкостная. За такой горшок на торгу в морду плюнут. Но если ты прав, Кормчий… Если в самый лютый жар сунуть…

— Я прав, — отрезал я и поднялся на ноги. — Но надо проверять.

Я повернулся к главному бойцу.

— Волк, собирай своих людей. Сила нужна. Мне нужны битые горшки — всё, что есть в Гнезде. Треснутые корчаги, черепки. Всё, что уже побывало в огне. И кувалды тащите — будем бить всё это в мелкую крошку.

Волк хмуро и брезгливо скривился.

— Черепки по помойкам собирать?

Он сверлил меня взглядом несколько долгих ударов сердца. Затем рыкнул с усмешкой:

— Сделаем.

Он круто развернулся и зашагал прочь, на ходу выкликая своих бойцов.

Через малую четверть у землянки Пахома собралась хмурая толпа.

Волк привел своих. Десяток крепких лбов привыкших играть топорами, а не ковыряться в грязи. Впереди переминался с ноги на ногу здоровенный детина по прозвищу Лыко. Он пришел с кувалдой. Остальные тоже притащили кто обух, кто толстое полено.

— Слушайте все, — я обвел их внимательным взглядом, пресекая любой шепоток. — Нужно собрать по всему Гнезду битую глину. Осколки мисок, старые кирпичи, треснутые корчаги — всё, что уже побывало в огне. Тащите сюда.

Мужики переглянулись. Лыко недоуменно почесал затылок под глубоко посаженной шапкой.

— Черепки? Это те, что бабы на помойные ямы кидают?

— Они самые.

— И на кой-ляд нам этот мусор, Кормчий? — подал голос другой боец, шрамированный мужик с кривым носом. — Мы что, посуду клеить будем? Бабье дело какое-то.

— Мы будем бить их в пыль, — отрезал я, ткнув пальцем в сторону пустой доски у гончарного круга. — Из этой крошки Пахом вылепит нам толстые кувшины, которые не разорвет в печи. В эти кувшины мы будем громовую смесь набивать. Понятно?

Упоминание громовой смеси подействовало безотказно. Кривые усмешки разом слизнуло с лиц. Эти люди своими глазами видели, что сделал один горшок со старой лодкой.

— Ну, коли для дела… — Лыко перехватил свой киян поудобнее.

Бойцы разошлись по Гнезду. Скоро со всех сторон посыпалась забористая ругань. Лыко басил где-то за углом, кто-то из дружинников лаялся с женщиной, не желавшей отдавать надтреснутую, но любимую корчагу.