Книга Речной Князь. Книга 3, страница 124 – Тимофей Афаэль

— Дотянем, дед. Тут недалеко.

— Недалеко! Одна волна — и черпанёт! Одна коряга — и на дне!

— Коряг не будет. Я поведу.

Щукарь посмотрел на меня. В его глазах была такая тоска, какую я видел только у матерей, провожающих сыновей.

— Поведёт он, — пробормотал старик. — Ладно, веди. Только верни мне лодью целой, слышишь? Целой!

— Верну, дед, не переживай.

— Я и не переживаю!

Я перешёл на «Навь» и встал на потесь. Мужики сидели на банках, плечом к плечу, в тесноте, и в темноте я различал только белые полоски на правых руках и тусклый блеск шишаков. Секции щитов лежали вдоль бортов.

— Карасик! — крикнул я негромко.

— Тут, Кормчий! — донеслось с палубы торговца.

— Стереги корабль. Щукарю помогай. Мы вернёмся.

— Вернитесь, — тихо ответил Карасик.

Я положил руки на потесь, и Дар потёк через дерево. Дно старицы легло перед моими глазами.

— Вёсла на воду, — сказал я. — Тихий ход.

Обмотанные тряпками вёсла вошли в воду, и «Навь» двинулась.

На палубе торговца стоял Щукарь, и рядом с ним Карасик, и я видел их силуэты на фоне неба, пока «Навь» не вошла в камыш и они не пропали в темноте.

«Навь» шла в темноте, перегруженная людьми и железом.

Мы крались убивать.

Гнус шёл и считал шаги. С носка на пятку, как учил Бес. Ставишь ногу мягко, перекатываешь, слушаешь — не хрустнуло ли. Потом вторую. Потом опять первую. Тошнотворно медленно, потому что одна хрустнувшая ветка — и всё. Гнус это понимал так ясно, что от понимания сводило живот.

Горшок он прижимал к груди обеими руками. Страшно было так, что хотелось сесть, обхватить колени и сидеть, пока не рассветёт. В бою рядом стоит Бес, и ты знаешь, что он прикроет. Рыжий стоит с другого плеча, молчаливый и надёжный, как стена. Бурилом впереди, Ярик за спиной. А тут — никого. Тишина, темнота и ты, и если из-за дерева шагнёт степняк с саблей, то последнее, что увидит Гнус, — блеск чужого железа.

Он шёл и думал о своих.

О Бесе, который перед уходом сказал «не торопись, просто сделай», и в этих трёх словах было всё, что Бес умел говорить. Бес не обнимал и не хлопал по спине, он смотрел тебе в глаза и говорил правду. От этой правды становилось не легче, но яснее. С Бесом Гнус грёб рядом с самого Городца, и если на свете был человек, ради которого Гнус полез бы в огонь, — это Бес. Хотя Бес бы за такие слова обозвал его бабой и велел заткнуться.

О Рыжем, который ничего не сказал, а просто шагнул и обнял. Рыжий за всё время, что Гнус его знал, сказал слов меньше, чем Гнус говорил за одно утро. Но когда Рыжий обнял — Гнус понял, что Рыжий без единого слова сказал ему всё, что нужно было сказать.

О Ярике.

Ярик. Тощий парень с бездонными глазами, который пришёл в ватагу непонятно откуда и за короткое стал тем, без кого ватага уже не могла себя представить. Гнус помнил, как Ярик стоял на потеси в Городце, когда они уходили из горящего порта. Лицо у него в тот момент было спокойное, будто он не горящие причалы видел, а речную гладь в солнечный день. Гнус вспоминал, как Ярик вёл их через Прорву. «Навь» шла между заломами, и ни разу не чиркнула бортом. А ещё Ярик вогнал нож степняку под челюсть на палубе торговца.

Каторжане считали его колдуном. Сила крестился, когда Ярик разговаривал с рекой. Гнус не считал его колдуном, потому что знал Ярика ближе, чем каторжане, и видел то, чего они не видели, — как Ярик после ночи на потеси лежит на палубе с серым лицом и не может поднять голову, потому что переход высосал из него все силы. Как он морщится от головной боли и посылает друзей к лешему, когда те его подкалывают. Как он жуёт сомятину а жир течёт по его подбородку. В этот момент он совсем не колдун и не ворон на мачте, а просто голодный и усталый парень.