Книга Речной Князь. Книга 3, страница 15 – Тимофей Афаэль

— Придётся рубиться. Другой дороги нет.

Я покачал головой.

— Их там десяток, может, больше. Свежие, в броне, с луками. А у нас — топор, два ножа и Рыжий с неработающей рукой. Поляжем, и вся наша работа в Городце псу под хвост.

— А что тогда, Кормчий? — Бурилом нехорошо прищурился. — Назад поплывём, к горящему порту? Или на берег вылезем и пешком через лес попрём?

Я не ответил. Закрыл глаза и отпустил Дар на всю ширину. Река раскрылась передо мной до последней мелочи — русло, запань, насад у левого берега, а правее, за стрежнем, там, где основное русло изгибалось широкой дугой, начиналась отмель, заросшая затопленным лесом. Стволы торчали из воды частоколом, между ними громоздились камни, топляки и кучи наносного мусора. Воды там было — собаке по брюхо. Любой нормальный человек в такое в жизни не полезет.

Но между корягами вилась узкая жила глубокой воды. Тонкая, извилистая, как змея. Для плоскодонки с малой осадкой достаточная.

Я открыл глаза и показал рукой вправо, в белую муть.

— Там отмель. За ней затопленный лес, коряжник. Воды по колено, дно в камнях и топляках.

Бурилом уставился на меня так, будто я предложил ему прыгнуть в костёр.

— И ты хочешь туда?

— Между корягами есть жила. Узкая, но нам хватит. Я её вижу.

— Малёк, — сказал он тихо. — В коряжник на лодке. Ты рехнулся? Мы днище вспорем в первый же миг.

— Кто другой может и вспорет, а я пройду. Разбирай вёсла, Атаман, и гребите тихонько как мыши.

Бурилом смотрел на меня ещё пару ударов сердца, потом молча убрал топор за пояс и кивнул на вёсла. Волк и Бес разобрали гребь без единого слова. Рыжий подсел к ним, перехватив весло здоровой рукой.

Я навалился на потесь и повёл «Плясуна» вправо, прочь от стрежня, в сторону берега, где за полосой ивняка начиналась мёртвая вода. Гребли тихо, опуская лопасти в воду без плеска. Вёсла входили в реку мягко и «Плясун» скользил сквозь туман, как тень.

Дно начало подниматься. Сначала полторы сажени, потом сажень, потом ещё меньше. Течение ослабло, вода стала вялой, стоячей. Запахло тиной, прелым деревом и болотной кислятиной. Мы уходили с живой реки в мёртвую заводь.

Первые коряги вынырнули из тумана. Чёрные, склизкие, облепленные тиной стволы торчали из воды под разными углами, некоторые едва высовывались, другие поднимались в рост человека. Между ними бугрились камни, обросшие мхом, и целые завалы наносного хлама. Воды здесь было так мало, что в просветах между корягами проглядывало дно.

— Вёсла переверните, — скомандовал я. — и толкайтесь ими от дна. Или руками толкайтесь.

Гнус перегнулся через борт, посмотрел вниз и прошептал.

— Ярик, тут воробью по колено. Мы же сядем, как…

— Молчи и греби, — оборвал я, не отрывая рук от потеси.

Дар пел в голове. Я чувствовал каждый камень под водой, каждый топляк и торчащий сук, способный распороть днище, как нож — рыбье брюхо. Между всем этим смертельным хламом вилась узкая полоса глубокой воды, не шире двух шагов, петляющая между корягами, как тропинка в чащобе. Откуда она взялась — бог знает, может, старое русло, может, подземный ключ размыл дно. Мне было всё равно. Главное — она была, и её пока хватало.

Я повёл «Плясуна» по этой нитке. Лодка пошла зигзагами, виляя между мёртвыми стволами, как змея в камнях. Я ворочал потесью чуть влево, резче вправо, снова влево, обходя невидимые преграды. Коряги проплывали в ладони от бортов, скользкие сучья тёрлись о днище со звуком, от которого у всех сводило зубы. Дважды «Плясун» чиркнул килем по камню, и палуба отозвалась дрожью, но я каждый раз успевал довернуть, и лодка соскальзывала с препятствия.