Книга Речной Князь. Книга 3, страница 64 – Тимофей Афаэль

Изба Корча была просторнее остальных. С низким потолком, закопченными стенами и полом, застеленным шкурами поверх досок. Внутри пахло дымом и сушёными травами. Жена Корча, невысокая, женщина с тёмными глазами, молча поставила на стол кувшин с чем-то крепким. От напитка по избе пошёл крепкий хлебный дух.

От еды мы отказались. Сомятиной так наелись, что кусок в горло не лез.

— Добрая изба, Корч. Крепко рубишь, — прогудел Бурилом.

— Отец рубил и меня учил, — ответил Корч, разливая по кружкам из кувшина. — Он говорил — изба должна быть такая, чтобы медведь мимо прошёл и не заметил. Мы так и рубим.

— И медведи не замечают?

— Медведи нет. Люди тоже. До вас сюда никто не добирался с реки. Со стороны леса один раз сунулись, но это другая история.

Волк с интересом поднял голову.

— Кто сунулся?

Корч помолчал, покрутил в руках кружку. Потом заговорил:

— Два года назад дело было. Прибежали дозорные с южного края, говорят — конные на окраине. Мы прикинули, душ полсотни наберется. На мохнатых низких лошадях, с луками да саблями. Степняки, одним словом.

— Полсотни, — Волк присвистнул. — Искали деревеньки, чтобы пограбить. Паскуды.

— Они и есть, — кивнул Корч и нехорошо улыбнулся. — Зачем пожаловали — не знаю. Может, охотники наши следы оставили, дым кто-то увидел, а может, просто вдоль реки шли и на наш лес наткнулись. Степняки ведь как саранча — идут и жрут всё, что попадётся. Людей в полон угоняют, избы палят.

Жена Корча молча поставила на стол ещё один кувшин и ушла за печь. По тому, как она отвернулась, я понял — эту историю она слышала не раз и вспоминать её не хочет.

— Полсотни конных, — продолжал Корч. — В кожаных панцирях, у некоторых железные бляхи на груди. Луки у каждого. В чистом поле они бы нас вырезали и не заметили. Из железа у нас — топоры да рогатины. Против конного лучника в поле с рогатиной делать нечего.

— Значит, в лес затянули, — сказал Бурилом.

— Затянули. Но сперва мы баб и детей в дальний зимник увели. Потом вернулись и начали готовить встречу.

Он отпил из кружки.

— Три дня ямы копали, растяжки ставили. Тропу к деревне сделали приметной — ветки надломили, траву примяли, будто кто-то бежал в слепом страхе. Они должны были подумать, что мы следы в панике оставляем. А мы не бежали. Мы ждали. На четвёртый день они вошли в лес. Всем отрядом, верхом. Лес тут старый, между деревьями конный пройдёт спокойно. Они и ехали не таясь.

Корч замолчал на мгновение.

— На первой версте мы их не трогали. Решили, пусть привыкнут, решат, что лес пустой. На второй версте тропа вывела их к болотине. С виду ровная поляна, зелёная трава, а под травой топь по брюхо лошади. Обходить можно по краю, узкой тропкой, но её знать надо. Они не знали.

— Сколько увязло? — спросил Бурилом.

— Передний десяток ушёл по грудь разом. Болото их схватило как клещами. Лошади бьются, степняки орут, а задние напирают, потому что не видят, что впереди творится. Ещё пяток в топь влетели сдуру. Кто с коня соскочил — увяз сам, кожаный панцирь тянет не хуже кольчуги. И тут мы ударили.

Волк одобрительно хмыкнул.

— Ударили из кустов, с двух сторон, — Корч говорил о бое спокойно, как о мужицкой работе. — Стрелами с широкими наконечниками, какими лося бьём. Целили в лошадей, потому что пеший степняк в лесу — это пол степняка. Они мечутся, развернуться на узкой тропе не могут, задние давят на передних. Стреляют по кустам вслепую. А мы били и отходили, не давая им выстроиться. К вечеру положили два десятка коней и полтора десятка людей.