Книга Речной Князь. Книга 3, страница 74 – Тимофей Афаэль

— Не дави так, леший тебя дери! — шипел Гнус. — У меня там синяк размером с кулак!

— Терпи. Завтра на вёслах сидеть, — невозмутимо ответил Бес. — Скажи спасибо, что вообще живой.

Мои рёбра тоже выглядели так, будто по ним прошлись дубиной. След от страховочной верёвки налился багровым, при каждом вдохе грудь саднило, но в горячем пару боль притупилась.

Бурилом и Волк сидели ниже, хлестали друг друга вениками так, что листья летели. Волк был весь в старых шрамах, Атаман — не отставал, но сейчас, распаренные и красные, они выглядели просто уставшими мужиками, сделавшими большую работу.

— Знаешь, Кормчий, — Бурилом плеснул ковшом на камни. Печь зашипела, выбросив под потолок облако обжигающего пара. — Я ведь до последнего сомневался. Думал, останемся мы в этой Прорве навсегда. Или сомы сожрут, или в заломе перемолет. А мы вышли.

— Вышли, — кивнул я, вытирая пот со лба. — Потому что вместе тянули.

— Во-во, — кряхтя, подал голос Гнус, переворачиваясь на бок. — Если бы не Волк, который меня чуть пополам не порвал верёвкой, я бы там под бревном так и остался. Волк, ты бы в следующий раз помягче дёргал, а?

Волк молча поднял голову и посмотрел на него сквозь пар. Гнус сглотнул и поспешно добавил:

— Хотя не, нормально дёргал. Как надо. Спасибо, дядь Волк.

Помывшись, мы уселись на бревнах у избы, остывая в прохладном вечернем воздухе, и пили горячий отвар. Хорошо.

Ночь провели в деревне. Спали как убитые.

* * *

Утром Корч поднял народ затемно. Когда мы вышли из изб, на берегу ручья уже стояли гружёные волокуши, на которые уже нагрузили бочонки с копчёной сомятиной, связки мелкой вяленой рыбёшки, и два больших бурдюка с топлёным сомовьим жиром.

— Это что? — Бурилом остановился перед волокушами.

— В дорогу, — сказал Корч, стоявший рядом. — Вам на юг идти, путь неблизкий. Голодные далеко не уплывут.

— Мы столько не просили.

— Всё верно. Это плата от нашей деревни за вашу помощь.

Бурилом посмотрел на Корча.

— Добрый дар, старейшина, — сказал он. — Запомним.

— Запомните, — Корч кивнул. — И дорогу запомните. Когда назад пойдёте — проход вдоль правого берега, мимо первого залома. Мы будем знать, что свои идут.

— А если чужие сунутся следом за нами?

— Не сунутся. Мы за проходом присмотрим. Если кто полезет — у нас свои способы.

Он усмехнулся. Гладя на его усмешку, я вспомнил рассказ про степняков. Лесные умели стеречь своё добро.

Мужики потащили дары к «Нави». Щукарь стоял на палубе, принимал гостинцы и по своей привычке ругался на каждого, кто подавал не так.

— Бочонок на бок не клади, дурья башка! Потечёт! Стоймя ставь, стоймя!

Сохатый, подававший снизу, огрызнулся:

— Я бочки таскать умею, дед!

— Умеет он! Тут не таскать, тут укладывать уметь надо! Разницу, понимаешь⁈ Вон, смотри, Рыжий правильно кладёт, бери пример!

Рыжий молча укладывал бочонки и не обращал внимания ни на Щукаря, ни на Сохатого.

Когда погрузка закончилась, на берегу собрались все. Наши тридцать на палубе и у борта. Лесные провожали.

Корч подошёл к нам с Буриломом, и мы встали втроём, как стояли в тот первый вечер у костра, когда резали верёвки и договаривались.

— Слово вы сдержали, — сказал Корч, глядя на нас. — Хозяев перебили, залом разобрали, проход открыли. Вы оказались людьми. Не все пришлые такие.