Книга Речной Князь. Книга 3, страница 76 – Тимофей Афаэль

Одно слово, за которым стоял пот, риск и тяжёлый труд. Ради этого момента мы жгли флот, строили «Навь», пёрлись через пол реки, чуть не утонули на Прорве, перебили три десятка сомов и взорвали вековой залом.

Прошли.

Гул Прорвы слабел за кормой. Река расходилась вширь, берега расступались, а впереди лежала спокойная, широкая вода, блестящая на утреннем солнце. Незнакомая вода, по которой до нас не ходил никто.

— Парус! — скомандовал я.

Мужики вскочили. Полотнище поползло по мачте, расправляясь, хлопнуло раз, другой и поймало ветер. «Навь» дёрнулась и пошла, набирая ход. Вода зашипела под днищем. Я почувствовал, как корабль словно оживает и перестаёт быть посудиной, которую тащат на вёслах, и снова становится крылатым речным зверем, летящим по воде.

Щукарь стоял на носу. По его лицу было видно, что старик доволен.

Бурилом поднялся и посмотрел вперёд, на незнакомую реку, по которой ещё вчера они не могли пройти, а сегодня летели под полным парусом.

— Ну что, Кормчий, — сказал он. — Вот она, южная река. А за ней бусурманское золото.

— За ней, — кивнул я.

— Тогда держи курс и пусть попробуют нас догнать.

«Навь» шла на юг. Три паруса несли её вперёд. Прорва осталась за кормой.

Впереди лежала новая, неизведанная река.

Мы шли за золотом. Шли за жизнью, которую заслужили.

Не ковыль-трава шумит, не костёр горит,

То ватага на воде с ветром говорит.

Кто князьям не бил челом, тот ушёл в бега,

Нам постель — сырой ушкуй, дом — чужие берега.

(Ушкуйничья, боевая)

Лес кончился на второй день.

Сначала ельник поредел, разбавившись берёзами и осинами. Потом берёзы отступили, уступая место низкому кустарнику. Берега пошли пологие, открытые, с широкими луговинами. Река раздалась вширь, и небо над ней стало огромным, без привычной рамки из еловых вершин.

А потом мы увидели деревни. Точнее, то, что от них осталось.

Первая стояла на правом берегу, на невысоком холме. Стояла — сильно сказано. Чёрные печные остовы торчали из земли, как обломанные зубы. Стены сгорели, крыши обвалились, а среди головёшек уже пробивалась трава. Плетни вокруг огородов повалились, колодезный сруб обуглился и рассыпался. Людей не было. Ни живых, ни мёртвых.

— Степняки, — тихо сказал Щукарь, стоявший рядом со мной у борта.

— Давно жгли? — спросил Бурилом.

— Трава через головешки прёт, — Щукарь прищурился. — Прошлый год, может, позапрошлый. Людей угнали. Кто не побежал, того в полон, а кто побежал… — он не закончил и сплюнул в воду.

Вторая деревня открылась через полверсты. Та же картина — чёрные печи, обугленные срубы, запустение. Третья попалась ещё через версту, на левом берегу, и эта была побольше, дворов на двадцать. Тоже мёртвая.

Гнус замолчал на полуслове. Он что-то рассказывал Клещу про Городец, размахивая руками, увидел сожжённые дворы и заткнулся. Мужики на палубе притихли.

Бурилом стоял рядом, глядя вперёд.

— Вот он, Кормчий. Степной край. Тут хозяева те, кто на конях и с луками. Приходят, жгут, угоняют людей. А кто не спрятался — того в землю.

— Ничего, Атаман, — сказал я. — Скоро хлебнут они сторицей. Подожди.

Бурилом посмотрел на меня и медленно покачал головой. Он и хотел бы поверить, но прожил слишком долго, чтобы верить в такое.

— Золото нам нужно, Кормчий, — сказал он, отворачиваясь к реке. — Чтобы о таком думать. А для золота нужны бусурманские купцы. Тут их дорога, с юга на север везут шёлк, серебро, пряности. На вёслах у них рабы сидят, потому что против течения иначе не подняться. Жирная дичь, но зубастая.