Книга Речной Князь. Книга 3, страница 83 – Тимофей Афаэль

Неделю назад один из гребцов слёг. Лежал на банке, хрипел, просил воды. Касим не подошёл. Даже не посмотрел. Просто кивнул охране, и живого, ещё дышащего человека подняли за руки и за ноги и перекинули через борт. Плеск, и всё.

Радим смотрел на этот навес, на пиалу, на перстни. То, что накопилось у него под рёбрами, не было похоже на злость. Злость горит и прогорает, а это чувство было холодное и тяжелое. Он выковал его за полгода рабства — удар за ударом, день за днём. Радим дышал, ел кашу, терпел плеть и грёб только ради одного. Он должен дожить до того дня, когда возьмёт Касима за его ухоженную шею и медленно, не торопясь, выдавит ему глаза. Не ради справедливости или мести, а потому что иначе жить незачем, и если этого не будет, то и Радима не будет, и тогда какая разница — грести или утонуть.

Толкнул. Потянул. Толкнул. Потянул.

Радим скосил глаза на палубу выше.

Охрана Касима стояла на носовой и кормовой надстройках. Это были дорогие наёмники. На каждом кольчуга или кожаный доспех с бляхами, на голове шишак, на поясе сабля в ножнах. У некоторых щиты стояли прислонённые к борту, у других луки висели на плече. Двадцать бойцов, сытых, отдохнувших, привыкших убивать за серебро. Касим на свою безопасность не скупился.

Голыми руками такую броню не взять. Радим это понимал с первого дня и потому не дёргался и не пытался героически погибнуть, как пробовали двое дураков в первый месяц. Их зарубили прямо на банках. Кровь текла по палубе до самого борта, а остальные гребцы сидели и смотрели. Радим смотрел тоже, и запоминал.

Он запоминал, как охрана меняется. Когда засыпает. Где стоят дозорные ночью и сколько их. Куда Касим убирает ключи от кандалов. Где на корме лежат сабли и луки, которые наёмники снимают перед сном.

Три месяца Радим собирал людей.

На вёслах сидели не только русичи. Были смуглые южане, проданные за долги. Была пара степняков, которых свои же сдали в полон. Худой черноглазый парень с разбитым лицом, которого Радим так и не научился звать по имени, потому что имя было такое, что язык ломался. Говорили все на разных языках, но Радим объединил их тем языком, который понимают все, — ненавистью.

Перестукивания по днищу ночами. Шёпот во время раздачи воды. Взгляды через палубу, короткие кивки. Так родился заговор.

Радим стал вожаком, потому что остальные видели — этот не сорвётся. Он будет ждать столько, сколько нужно, и ударит тогда, когда можно победить.

Вся эта покорно согнутая масса на банках была ширмой. За ней пряталось железо.

Месяц назад корабль вставал на починку, и каторжане использовали каждый миг. Под пяткой Радима, в щели между досками, лежала щаточка. У Силы под набедренной повязкой была примотана корабельная скоба. У Кузнеца — заточка из обруча от бочки. Степняки наточили дубовые щепки до бритвенной остроты. Черноглазый южанин носил под языком обломок железной иглы, который собирался использовать в качестве отмычки. Как он при этом ел и пил, Радим не понимал.

Оружие готовили в свободное время. Тёрли железо о камень, прижимая тряпкой, чтобы не скрежетало. Прятали под досками, под тряпьём, под собственными телами, и ни один надсмотрщик за три месяца не нашёл ничего, потому что искали они лениво и поверхностно, привыкнув к тому, что рабы покорны.