Книга Речной Князь. Книга 4, страница 22 – Тимофей Афаэль

— И медведь, — добавил Рыжий, кивнув на содранную кору на стволе ели у самой воды. — Свежая метка и высоко. Здоровый, зараза.

— Медведь — это мясо и шкура, — сказал Волк. — Если с умом подойти.

— Медведь — это медведь, — возразил Бурилом. — С ним без ума лучше вообще не подходить. Но ты прав, зверья тут хватает. Голодать не будем.

Течение менялось. Я чувствовал через потесь, как струя начинает забирать влево, огибая что-то большое впереди. Глубина росла, и левый берег начал полниматься. Из пологого, заросшего становился крутым, каменистым.

— Скоро, — сказал я. — Смотрите правый берег.

Гнуса к тому времени сменили на весле. Рука у него разболелась, повязка набухла бурым. Бес молча ткнул его в плечо и кивнул на корму. Гнус поупирался для вида, но пересел и устроился рядом со мной, привалившись к борту.

Сидел тихо, что для Гнуса — плохой знак. Потом всё же не выдержал.

— Ярик, а ты чего такой задумчивый? Сидишь, молчишь, лицо каменное. О чём думаешь?

— Об Устье думаю.

— Об Устье? — Гнус оживился. — Это где вы с Бесом, Волком и Атаманом были? Вы ж мне рассказывали, как там местные вас чуть не прирезали.

— Рассказывали. Не чуть, а в полный рост пытались. Торгаши сдали нас местным, те и навалились. Мы тогда еле ушли.

— А ещё вы там Грека нашли. Которому ты секрет очистки отдал. Он что, действительно честный мужик? Среди торгашей?

— Честный. Я ему секрет, он мне грязную селитру, сколько унесём. Уговор был без обмана, и Грек не обманул. Если жив ещё — сидит в своей лавке и на нашем рецепте серебро считает.

— К чему ты это, Кормчий?

— К тому, Гнус, что горшки у нас кончились. Громовая смесь кончилась. Яму мы заложили, да толку от неё ждать год, а может два. А нам сырьё нужно прямо сейчас. Серу и селитру в лесу не сыщешь.

Волк на носу услышал разговор и повернул голову. Бес на банке тоже повернулся, и Бурилом, стоявший рядом с Волком, посмотрел на меня через всю палубу.

— Ты хочешь обратно в Устье сходить, Кормчий? — спросил Волк, прищурившись.

— Хочу. К Греку за сырьём. Он теперь на нашем секрете должен был подняться. Пора запас сделать впрок. Но не только за селитрой хочу сходить.

— А за чем ещё? — спросил Бурилом.

— За должком. Помнишь Хромого, Атаман? Мы тогда им только зубы обломали да сбежали. Я им долгов прощать не собираюсь. Если мы тут собираемся хозяевами жить, надо, чтоб на всей реке знали — кто на нас руку поднял, тот без руки остался.

Бес на банке дёрнул щекой. Он помнил Устье лучше всех, потому что вырос там. А ещё помнил, как уходили дворами и переулками, которые Бес знал с детства.

— Тогда нас четверо было, — сказал Бес, не оборачиваясь. — И мы бежали как крысы по сточной канаве.

— Тогда — четверо. Теперь полсотни в кольчугах и с самострелами. Другой разговор будет.

На палубе стало тихо. Мужики на вёслах услышали и зло улыбались. В их глазах читалось предвкушение, потому что я говорил не о налёте, а о воздаянии. Те, кто бежал, как крысы, вернутся волками, и тем, кто их гнал, мало не покажется.

Волк усмехнулся и ухмылка эта была красноречивее любых слов.

— Верно говоришь, Ярик. Я тогда тоже себе зарубку сделал, что вернусь обязательно. Значит и ты так думаешь, — он окинул взглядом ватагу. — Сходим и спросим за все.

— Сначала обоснуемся, — сказал Бурилом. Голос его был вкрадчивый, как всегда, когда Атаман думал на три шага вперёд. — Сначала стены, крыша, люди на месте. Ну а потом сходим в Устье, поговорим с торгашами. По-нашему поговорим.