Книга Шеф с системой. Трактир Веверин, страница 72 – Тимофей Афаэль

— Что с ним случилось?

Прохор помолчал.

— Год назад перестал работать. Никто толком не знает почему. Одни говорят — спился. Другие — что свихнулся, с головой что-то. Шепчутся, что руки отказали. — Он посмотрел на меня. — Я к нему ходил. Месяцев пять назад. Хотел заказ предложить — мне для одного купца нужна была резьба на каминную полку.

— И что?

— Выгнал. Орал, матерился, чуть долотом в меня не запустил. Сказал, чтоб я убирался и больше не приходил.

— Почему?

Прохор пожал плечами:

— Не знаю. Может, стыдно было. Может, больно. Когда мастер не может делать то, что умеет лучше всего… — он не договорил, сплюнул в сторону. — Это хуже смерти.

Я задумался. История становилась понятнее — и сложнее. Не просто старик со скверным характером. Сломленный мастер. Человек, потерявший смысл.

— Где он живёт?

— На отшибе, у Гнилого оврага. Лачуга с красной крышей. Только… — Прохор посмотрел на меня с сомнением. — Ты уверен, что хочешь туда идти? Он тебя тоже выгонит. Или хуже.

— Хуже — это как?

— У него собаки две. Злые, как черти. И сам он… — старик покрутил пальцем у виска. — Не в себе. Совсем.

Я кивнул.

— Спасибо за предупреждение.

— Не за что. — Прохор поднялся, взял мастерок. — Только зря пойдёшь. Лука сейчас — не тот Лука, которого я знал. От него одна оболочка осталась.

Он вернулся к работе, давая понять, что разговор окончен.

Я постоял ещё секунду, глядя на двор и суету. Потом развернулся и пошёл к воротам.

Оболочка, — думал я. — Посмотрим.

В прошлой жизни я видел много сломленных людей. Поваров, которые выгорели. Рестораторов, потерявших всё. Художников, разучившихся творить. Некоторые из них так и остались пустыми оболочками. Но некоторые…

Некоторым нужен был только повод подняться.

Гнилой овраг находился на самом краю Слободки — там, где кончались даже трущобы и начинался пустырь. Минут двадцать ходьбы, если не плутать.

Я вышел за ворота и направился в сторону оврага.

* * *

Лачугу с красной крышей я увидел издалека.

Краска давно облезла, выцвела до грязно-бурого, но всё ещё угадывалась — пятнами, как застарелые синяки на старческой коже. Домишко стоял на отшибе, у самого края оврага, будто его вытолкнули из Слободки и забыли. Покосившийся забор, заросший бурьяном двор, из трубы — ни дымка.

Я толкнул калитку. Та заскрипела так, что у меня заныли зубы.

И тут же раздался лай.

Две худые, поджарые собаки с жёлтыми глазами и оскаленными пастями вылетели из-за угла. Не дворняги — помесь чего-то крупного, волкодавьей породы. Они не бросились сразу, замерли в трёх шагах, рыча низко и утробно.

Я остановился. Не побежал, не попятился — худшее, что можно сделать с такими псами.

— Тихо, — сказал негромко. — Тихо, хорошие.

Они не были хорошими. Собаки были голодными и злыми. Рёбра проступали под свалявшейся шерстью, в глазах — та особая собачья ярость, которая появляется от долгого одиночества и плохой кормёжки.

— Зур! Бирка! Назад!

Голос раздался из дома — хриплый, надтреснутый, как старая доска. Собаки дёрнулись, но не отступили. Продолжали рычать, глядя на меня.

— Назад, я сказал!

На крыльцо вышел старик.

Первое, что я увидел — тряпьё. Он был замотан в какие-то обрывки, слои ткани, шерстяные платки. Из-под всего этого торчала седая борода, спутанная и нечёсаная, и лицо — морщинистое, тёмное от въевшейся грязи, с запавшими глазами.