Книга Шеф с системой. Крепость, страница 62 – Тимофей Афаэль

Завтра Оболенский придёт к нему лично. Объяснит ситуацию. Предложит поехать добровольно — с почётом, в тёплой карете, как гость, а не как пленник. Веверин умный, он поймёт.

А если не поймёт — что ж. Тогда крытый возок и кандалы.

В любом случае, через неделю алхимик будет стоять на коленях перед Великим Князем.

Как и было приказано.

Гвардейцы попытались меня остановить у кареты.

— Куда направляетесь? — старший шагнул наперерез, положив руку на меч.

Я посмотрел на него спокойно. Молодой, лет двадцать пять, с цепким взглядом и квадратной челюстью. Хороший солдат, исполнительный, но сейчас он стоял между мной и умирающей женщиной.

— В особняк Шуваловых. Там больная, которой нужна моя помощь.

— Мы должны сопровождать…

— Тогда садитесь в карету или бегите следом. Мне всё равно.

Я обошёл его и забрался внутрь, пристроив сундук на сиденье рядом. Катерина Андреевна и Глеб Дмитриевич уже сидели напротив. Кучер ждал знака.

— Трогай, — сказал Глеб Дмитриевич.

Карета дёрнулась и покатилась по заснеженной улице. Я обернулся к заднему окну. Гвардейцы стояли у крыльца и смотрели нам вслед. Один что-то говорил другому, размахивая руками. Потом оба сорвались с места и побежали в сторону центра города.

Доложат Оболенскому. Ну и пусть докладывают.

— Они приведут Ревизора, — сказала Катерина Андреевна, проследив мой взгляд.

— Вероятно.

— И вас это не беспокоит?

Я повернулся к ней.

— Екатерина Андреевна, ваша мать умирает прямо сейчас. Оболенский может подождать.

Она замолчала и отвернулась к окну. Глеб Дмитриевич смотрел на меня с интересом, но тоже молчал. Умный старик. Понимал, что сейчас не время для разговоров.

Карета катилась через город, подпрыгивая на ухабах. Я закрыл глаза и попытался сосредоточиться на том, что меня ждало.

* * *

Особняк Шуваловых встретил нас запахом болезни.

Я почувствовал его сразу, едва переступив порог. Так пахнет тело, которое отравляет само себя.

Слуга провёл нас наверх, в спальню хозяйки. Шувалов ждал у двери, бледный и осунувшийся. При виде меня он вздрогнул, но ничего не сказал. Просто отступил в сторону, пропуская внутрь.

Комната была большой и светлой, с высокими окнами, задёрнутыми шторами. У кровати горели свечи, хотя за окном стоял день. Рядом с больной топтался старик в чёрном — местный лекарь, судя по саквояжу с инструментами.

— Кто это? — спросил он, увидев меня.

— Человек, который попробует сделать то, что вы не смогли, — ответил Глеб Дмитриевич. — Отойдите, Фёдоров.

Лекарь открыл рот, чтобы возразить, но что-то увидел в глазах старого воеводы и передумал, поэтому поспешно отступил к стене, прижимая к груди саквояж.

Я подошёл к кровати.

Евдокия Андреевна лежала на спине, укрытая до подбородка. Лицо её было осунувшееся, с запавшими щеками и заострившимся носом. Кожа отливала нездоровой желтизной, будто её вымазали воском. Я осторожно приподнял веко. Даже белки глаз были жёлтыми.

Дышала она часто и поверхностно. Живот под одеялом был вздут.

Плохо. Очень плохо.

Я откинул одеяло и положил руку ей на живот. Кожа горячая, натянутая как барабан. При лёгком нажатии справа, под рёбрами, больная застонала, не приходя в сознание.

— Давно она без сознания? — спросил я, не оборачиваясь.

— С ночи, — ответил Шувалов. — Вечером ещё говорила, жаловалась на боль, а к полуночи затихла и больше не просыпалась.