Книга Шеф с системой. Турнир пяти ножей, страница 18 – Тимофей Афаэль

Я привалился плечом к стене и выдохнул.

Первая партия ушла, но, глядя на то, как обозленные гвардейцы угрюмо возвращают рогатки на место, перекрывая улицу, я вспомнил слова Оболенского.

Лавировать он сказал? Хрен им всем в дышло, а не лавировать.

Всеволод стоял у окна и смотрел на закат.

Солнце садилось за крыши Слободки, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Внизу, на площади перед трактиром, догорал рабочий день. Плотники собирали инструменты, телеги тянулись прочь от стройки.

Рана под рёбрами ныла.

Всеволод поморщился и положил ладонь на правый бок. Утром было хорошо — он проснулся без боли, впервые за много лет. Днём тоже держалось, но к вечеру знакомая тварь проснулась и начала грызть изнутри.

Один кусок мяса из рук мальчишки-повара дал ему сутки покоя. Лучшие лекари княжества не могли дать и часа.

А теперь эффект уходил.

Послышались шаги в коридоре. Скрипнула дверь. Всеволод обернулся.

Оболенский стоял на пороге. Руки его были пусты. То есть повар свои рецепты не передал.

Рана кольнула особенно остро.

— Докладывай, — сказал князь.

Оболенский прошёл в комнату и остановился у стола. Лицо его было непроницаемым, но Всеволод заметил усталость в глазах ревизора.

— Веверин отказался, государь.

— Отказался. Просто так?

— Не просто так. Он сказал, что скорее разломает печи своими руками и сожжёт рецепты, чем станет вашим, цитирую, цепным псом.

Всеволод хмыкнул.

— Цепным псом. Красиво выражается.

— Это ещё не всё, государь. Он угрожал.

— Угрожал? Мне?

— Сказал, что если его телеги встанут на заставе, он заморозит стройку и тогда вся Слободка пойдёт спрашивать у моих гвардейцев, почему им не платят. Его слова: князь хочет получить ручную курицу, а получит выжженную землю и бунт.

Всеволод медленно отошёл от окна. Рана ныла, и это мешало думать.

— А потом?

— Потом велел мне убираться из его дома.

— Велел убираться, — повторил князь. — Ревизору Тайного Приказа. Из дома на моей земле.

— Именно так, государь.

Всеволод налил себе вина и сделал глоток. Вино было кислым, но он едва заметил вкус.

— А Елизаров?

— Елизаров смеялся, государь. В голос. Назвал ваши налоги мелочной работой. Сказал, что его бочки стоят в погребах у половины столичных бояр, и если кто-то попытается его придушить, Гильдия поднимет вой.

— И что потом?

Оболенский помолчал.

— Пока мои люди выставляли рогатки, Веверин загрузил весь свой сыр в личную карету Елизарова. Сорок головок прямо на бархатные сиденья. Кучер погнал лошадей и проскочил заставу за пару мгновений до того, как мы успели её перекрыть.

— А гвардейцы?

— Не посмели остановить экипаж гильдейского старшины без прямого приказа. Десятник отскочил в сторону, когда карета пошла на него.

Тишина повисла в комнате.

Всеволод стоял у стола и смотрел в кубок с вином. Пальцы его медленно сжались на ножке кубка.

Купец смеялся над его указами. Повар грозил бунтом и выжженной землёй. А потом они вдвоём вывезли товар под носом у его гвардии, и никто не посмел их остановить.

— Мальчишка погорячился, — сказал он наконец и хмыкнул, покачав головой. — Вспылил, наговорил глупостей. Это бывает.

Он поставил кубок на стол.

— Одно дело — кричать и грозить. Другое — действительно бросить всё. У него ярмарка, люди, обязательства перед инвесторами. Сотня мужиков, которым он платит. Дети, которых он кормит. Он не дурак и понимает, что никуда не денется с моей земли.