Книга Шеф с системой. Пятый вкус, страница 129 – Тимофей Афаэль

Елизаров уселся обратно и начал рассказывать в подробностях, кто сколько поставил, кто проиграл, кто чуть не подрался у букмекера, когда объявили результат. Тимка слушал с открытым ртом. Наташа хохотала и колотила кулаком по столу. Матвей улыбался в свою кружку.

* * *

Елизаров ушёл к вечеру, оставив полный кошель, который положил на стол перед Гришкой со словами «это твоя доля, чемпион». Гриша посмотрел на кошель, потом на меня, и я кивнул — бери, заслужил. Он убрал его под подушку на стуле и тут же забыл, потому что Маша принесла ему пирог, а пирог он важнее золота.

Вскоре Гриша уснул. Сначала боролся — сидел прямо, моргал, держал глаза открытыми, — но похлёбка, тепло и длинный день сделали своё. Голова его опустилась на стол, колпачок съехал набок, и через минуту он уже сопел, уткнувшись носом в рукав кителя. Варя осторожно вытащила из-под его щеки ложку и накрыла его шалью.

Маша заснула раньше, ещё у Зотовой на коленях. Аглая Павловна отнесла её наверх, уложила и вернулась допить чай. Она улыбалась.

Наташа ушла домой, пообещав вернуться на рассвете. За столом остались я, Матвей, Тимка и Варя. И спящий Гришка под шалью.

Я отодвинул пустую кружку, облокотился на стол и посмотрел на Тимку.

— Завтра твой выход, — сказал я. — Не думай о победе. Просто оторвись по полной. Не зря же мы для тебя печь делали.

Тимка расплылся в улыбке и боднул меня лбом в плечо.

Бок ныл.

Старая рана под правым ребром просыпалась к ночи всегда — стоило князю отужинать, откинуться на спину и дать телу покой. Из-за неё Всеволод научился спать вполоборота, садиться боком, держать ровное лицо на советах.

Один раз боль ушла.

Было это давно. В тот раз рыжий повар поднёс ему на блюде кусок жареного мяса на чёрном хлебе, князь съел, и через пять минут под ребром стало тихо, как не бывало с молодости. К следующему вечеру тишина кончилась. Рана вернулась и грызла теперь сильнее прежнего, потому что князь успел узнать, каково жить без неё.

Вокруг него кричали.

— Позор! — Анна стояла посреди кабинета, прямая как клинок, и её голос звенел. — Не проигрыш — позор! Он встал перед этим мальчишкой на колено! На арене, при всех! Поправил ему колпак! Ел с ним из одной тарелки!

— Да уж, выставил он нас не в лучшем свете, — Оболенский стоял у камина, заложив руки за спину. Лицо у него было такое, будто он разжёвывал что-то горькое. — Проигрыши бывают со всеми, а вот маэстро Западной Короны на коленях перед деревенским сопляком — это образ. Его будут пересказывать. Рисовать. Петь о нём на ярмарке. Через неделю половина державы будет знать, что наш человек стоял на четвереньках перед шестилеткой из Слободки.

— Он не стоял на четвереньках, — лениво заметил Волконский от окна. Он сидел на подоконнике, свесив длинные ноги, и крутил в пальцах вилку. — Он стоял на одном колене. Разница существенная.

— Демьян, — Анна повернулась к нему, и её глаза сузились. — Ты считаешь это смешным?

— Я считаю это интересным, — Волконский пожал плечами. — Он много лет не проигрывал. Ни разу. А тут его раскатал ребёнок. Я бы тоже, наверное, встал на колено от удивления, если не от уважения.

Анна открыла рот, но Оболенский её опередил.

— Лоренцо, — сказал он, — ты готов к завтрашнему дню?

Лоренцо сидел у камина и смотрел на пламя. В разговоре он не участвовал, всем видом демонстрируя, что ему не интересно.