Книга Егерь. Черная Луна. Часть 1, страница 62 – Николай Скиба

Отец нашёл их в субботу утром. Вошёл в сарай и увидел Раннера, который сидел на корточках перед деревянным ящиком, где лежала птица, и шептал ей что-то успокаивающее.

Раскалённый прут из очага оставил ожог в форме полумесяца, который болел три недели. Раннер помнил запах своей палёной плоти и то, как отец держал его за плечо железной хваткой, не давая дёрнуться.

Птице отец свернул шею у него на глазах — одним коротким движением, даже не глядя на сына. Маленькое тельце дёрнулось и затихло.

— Жалость — это слабость, — сказал он, бросая тушку в угол сарая. — Слабость убивает на арене. Ты хочешь умереть?

Раннер не хотел умереть. Поэтому он научился не чувствовать.

Научился смотреть на зверей как на инструменты. Отдавать команды холодным голосом, без интонации. Научился не замечать, как питомец ищет его взгляда, как тянется носом к руке, как виляет хвостом в надежде на ласку. Научился убивать на арене — чисто, быстро, без сожалений. Зрители любили это, кричали его имя, бросали цветы и монеты.

И научился улыбаться.

Широкая, обаятельная улыбка появилась сама собой — защитный механизм, маска, которая скрывала всё, что творилось внутри.

Отец бил — Раннер улыбался.

Мать смотрела холодными глазами и говорила, что он позорит семью своей мягкотелостью — Раннер улыбался.

Толпа на арене ревела, требуя крови — Раннер улыбался и давал им кровь, щедро, от души.

К шестнадцати годам улыбка приросла к лицу так крепко, что он сам не помнил, как выглядит без неё. В зеркале он видел только её белые зубы, приподнятые уголки губ, глаза, которые смеялись по привычке.

Потом, когда ему было семнадцать, в его жизни появилась Кира. Луч солнца в тёмной комнате.

Дочь торговца зверями с соседней улицы. Тёмные волосы, заплетённые в длинную косу, смешливые карие глаза и привычка говорить то, что думает, не заботясь о последствиях. В ней было что-то живое и непокорное. То, что заставляло обернуться и посмотреть ещё раз. Она была единственным человеком, который смотрел сквозь улыбку Раннера и видел то, что за ней пряталось.

— Ты несчастный, — сказала она ему однажды, когда они сидели на крыше её дома и смотрели на закат. Солнце садилось за городские крыши, окрашивая небо в оттенки красного и золотого. — Улыбаешься без устали, а глаза мёртвые. Мне страшно за тебя.

Раннер хотел рассмеяться, отшутиться, перевести разговор на что-то безопасное — всё, чему научился за годы. Но почему-то не смог. Слова застряли в горле.

— Да, — сказал он тихо. — Наверное, несчастный.

Кира взяла его за руку. Молча, без лишних слов и жалости, которую он так ненавидел. Её пальцы были тёплыми и мозолистыми от работы с животными. И Раннер впервые за много лет почувствовал что-то, кроме пустоты.

Они встречались тайком — отец не одобрил бы, Раннер это знал.

Урывками, по ночам, когда весь дом спал.

Забирались на крышу, или гуляли по пустым улицам, или сидели в её отцовом сарае среди клеток со зверями. Кира рассказывала ему о своих питомцах — она помогала отцу на ферме и знала каждого зверя по имени и повадкам. Говорила о них с такой любовью, что Раннеру становилось физически больно слушать — как от незаживающей раны.

— Ты мог бы быть другим, — сказала она однажды, глядя на него в лунном свете. — Ты ведь не такой на самом деле, правда?