Книга Егерь. Звери и люди, страница 116 – Николай Скиба

Когда я затянул последний узел, староста поднял на меня глаза и прошептал:

— У меня тоже дети. Двое! Если покупатели узнают, что я сорвал поставку — они заберут моих.

— Заткнись, — я затянул узел крепче и отошёл.

Рик стоял в трёх шагах, спиной к нам, и смотрел в темноту шахты.

— Я пойду внутрь, — сказал я. — Ты сторожи его и вход. И, Рик. Если ты сделаешь что-то со старостой, то твоё же слово даю тебе же. Я найду тебя, и ты ответишь. Раз дал слово — держи. Я знаю Нойса — он достойный боец. Мне этого хватит, чтобы поверить тебе хотя бы раз.

Он не обернулся. Только дёрнул подбородком — иди.

Я полез в шахту.

Встретило запахом, от которого перехватило горло. Сырость, гниль, моча… Так пахнет место, где живое тело долго лежит в собственных отходах.

Потолок оказался низким — я шёл согнувшись, задевая головой мокрые балки. Фонарь бросал тусклый круг света — за его пределами темнота стояла сплошной стеной.

Вызвал Карца и отправил вперёд — он легко осветил мне округу.

— Приятель, ты как? — обратился к лису. — Порядок?

Карц махнул хвостом и издал характерный звук, послав мыслеобраз.

Всё в порядке.

Туннель свернул направо. Потом ещё раз. Воздух уже приходилось глотать как кисель. Староста — ублюдок. Он держит здесь детей?

В дальнем конце показалась сколоченная из кривых жердей клетка. Дверцу привязали проволокой.

За жердями я увидел двоих детей.

Ближе всех у стенки прижался мальчишка лет семи. Тощий, как палка, через рваную рубаху ходили рёбра. Глаза в тёмных обводах, рот приоткрыт. Я сразу узнал его по чертам — у той самой женщины с трясущимися руками были такие же глубоко посаженные глаза, и такие же выпирающие скулы.

Ванька.

Рядом с ним держалась за его руку девочка лет девяти. Худая, со спутанными русыми волосами, остриженными неровно — кто-то резал ножом по живому, без жалости. Она молча смотрела на меня. Слёз в её глазах не было. У детей слёзы кончаются раньше времени. Особенно если они провели здесь очень долго.

— Я Макс, — сказал тихо, выламывая клетку. — Пришёл вас забрать.

Девочка моргнула и не ответила.

— Тебя как зовут?

Она шевельнула губами.

— Маня.

— Маня. Хорошо.

В дальнем углу клетки, у самой стенки, лежал на боку третий. Свернулся калачиком, лицом к глине и не шевелился.

Я перешагнул через сломанный край дверцы, подошёл к нему и опустился на корточки.

Лицо у мальчишки было серое, как остывшая зола. Губы синие, потрескавшиеся. Волосы слиплись и клочьями торчали в стороны. Лет двенадцать, лицо избито. Я осторожно повернул его на спину — он подался безвольно, как тряпичная кукла.

В этот момент я узнал его. И на какой-то момент мои убеждения дрогнули — захотелось отдать Рику этого старосту, чтобы он выдрал ему руки из тела, а потом ими же задушил труп.

Память сама подняла картинку: тракт под Каменкой, полдень, мы с Фомой едем мимо. У поваленного забора сидит грязный пацан и смотрит на нас. А я отворачиваюсь и трогаю мерина пятками.

Потому что Фома важнее.

Это тот пацан.

Я сел рядом с мальчишкой прямо в грязь. Колени у меня подломились сами, без моей воли.

— Маня. Этого как зовут?

Девочка тихо ответила из угла:

— Тимоша. Прохора-пьяницы сын. Мамка у него померла два года как, отец каждый день в дрова. Тимошу никто не ищет, папаня лупит его. И староста лупил, потому что Тимоша сбежать пытался.