Книга Егерь. Звери и люди, страница 76 – Николай Скиба

Прошёл час. Затем скрипнула дверь. Из неё вышел Микула — сгорбленный старик в накинутом на плечи тулупе. Он огляделся, запер дверь и пошаркал по переулку с узелком в руках. По запаху — а я чуял запахи на огромном расстоянии — это были лекарства. Ночной визит к больному.

Спрыгнул и пошёл за ним. Старик ковылял по мокрым камням и кашлял. Дошёл до дома через три переулка, постучал. Ему открыла женщина.

— Слава богу, Микула, ей опять хуже.

Лекарь вошёл. Я прождал в тени забора около получаса. Потом он вышел — лицо было таким усталым, как у человека, который полвека лечит и за последний месяц перестал понимать, что вообще делает.

Я перехватил его у двери лавки.

— Микула.

Он подскочил — узелок выпал из рук, о камень звякнули склянки. Старик прижался спиной к двери и уставился на меня круглыми глазами.

— Спокойно. Я от Барона. Мне нужна информация, а не твоя шкура.

Микула шумно сглотнул, наклонился подобрать узелок и чуть не упал.

— Напугал-то как! Среди ночи… ты какого…

— Поговорим без лишних ушей. Впусти.

Старик не спорил и отпер дверь трясущимися пальцами. Внутри пахло полынью, зверобоем и сухим деревом. На стенах висели пучки трав, на полках покоились горшочки и плошки. Я узнал искровый мох, которым частенько кормил Красавчика. Остальное не разбирал. Некогда.

Микула опустился на табурет и потёр лицо ладонями. Страх отступил, и сразу стало видно, что его глубокую усталость не вылечить ни сном, ни вином.

Я сел напротив и потянулся нюхом маны. Фон лавки мешал, но самого Микулу удалось прочитать. Обычный больной старик, который слишком много работает.

Красавчик у меня под рубахой не шелохнулся.

Итак, лекарь — не носитель. Я перевернул половину гипотезы за тридцать секунд.

— Расскажи мне про умерших, — сказал я. — Всех семерых. От чего лечил, как умерли, где жили.

Микула медленно, по-стариковски, поднял на меня глаза.

— Зачем тебе это, парень?

— Чтобы через неделю не было двадцать.

Старик очень долго молчал. Потом тихо выругался себе в бороду.

— Пятьдесят лет работаю. За все эти годы каждого больного держал перед собой. Каждого! И когда человек уходил — я точно знал, от чего. Тиф, кровавая пена, мор, чёрная кровь, простуда, что угодно. У смерти всегда есть лицо! А у этой — нет. Я ни одного не понял. Ни одного!

Он глотнул, помолчал.

— Шестерых из семи я лечил. Ходил к ним домой. Носил отвары и мази. Светлокрылу показывал — он тоже ничего не находил. А они таяли. Всю неделю смотрел, как Семён слабеет, а сделать ничего не мог. Пятый раз к нему пришёл — он прямо у меня на руках начал засыпать.

Я не торопил.

— Всех помнишь по именам?

Микула загнул палец.

— Семён с Рыбной улицы, дом с зелёными ставнями. Жена Марфа. Ванька-лентяй — через три дома жил, жена крикливая, уж не серчай на неё. Потом Степан-бочар — Мельничная, угол с красной крышей, двое детей осталось. Гаврила-кузнец — в доме с подковой на двери. Кривой Пётр и Силантий — оба из рыночного квартала. Седьмой — старик Прохор-рыбак. К нему я не ходил.

Шестеро из семи лечились у него. Но он чист — это я уже видел через нюх маны и реакцию Красавчика.

— Что у них общего?

— Общего? — Микула моргнул. — Все работящие. На рынке каждый день крутились — у кого работа такая, у кого по делам.

— Где еду покупали?

— Да у всех. Рынок в квартале один. Мясо у Архипа брали, хлеб у тётки Марьи. А может ещё у кого.