Книга Егерь. Звери и люди, страница 78 – Николай Скиба

Она вытерла глаза рукавом.

— Фома — лучший человек на этом рынке. Единственный, кто моего мужа не бросил. Если кто-то говорит на него плохое — пусть мне в лицо скажет. Я тому зубы пересчитаю.

Я слушал и не перебивал. Голос женщины дрожал — она искренне защищала торговца.

— А рыбу у кого ваш муж покупал? — спросил я.

— Какая разница, у кого покупал? — она вскинулась. — Я тебе про человека рассказываю, а ты про рыбу!

Не стал давить. Поблагодарил и ушёл.

Её чувства звучали настоящими, но факт от этого не менялся. Я отошёл от ворот через улицу и присел на каменный выступ. Голова шла кругом.

Что у меня собралось? Один торговец рыбой, который носил еду умирающим. Все вдовы хвалят его в один голос. Ни одна не сказала плохого слова. Это и настораживало больше всего.

Слишком чисто. У живого мужика за двадцать лет работы на рынке должны быть враги, должники, обиженные клиенты, ревнивые соседи в конце концов. Хоть кто-то! А у Фомы — вообще никого. Все хвалят и защищают.

Я поднял глаза на Кузнечный переулок. Третий дом, который мне нужен — дом с подковой на двери.

А может, ошибаюсь? Может, Фома просто хороший мужик, который любил носить еду больным, и попал под мой прицел случайно. Заразу мог разносить кто-то, кого я ещё не нашёл — лекарь из соседнего квартала, бродячий торговец, какой-нибудь водонос, чем чёрт не шутит.

Красавчик у меня на плече шевельнулся. Я поднял руку и почесал ему за ухом.

— Идём дальше, дружище, — сказал ему. — Не зацикливаемся.

Ставни дома кузнеца были закрыты на засов изнутри, дым из трубы не шёл. Хозяйка не топила с утра. Я постучал — ничего. Постучал ещё раз, на этот раз громче — кулаком, чтобы услышали в любой комнате. Пусто.

Уже разворачивался к улице, когда меня окликнули из соседнего двора.

— Эй, парень. Иди-ка сюда.

Из-за забора выглядывала старуха в платке. Тощая и морщинистая, от неё пахнуло прокисшим тестом.

— Ты к Натальке? К вдове Гаврилы?

— К ней.

— Не открывает она. Уже вторую неделю. И к лучшему. — Она наклонилась и понизила голос. — Ты ведь от Барона, парень? Слышала с утра — ходит зверолов с горностаем. Это ты?

— Я.

— Тогда послушай. Натальку не трогай. И в дом её не лезь, если беды не хочешь.

— Почему?

Старуха облизнула пересохшие губы и стиснула край фартука.

— Гаврила-кузнец помер три недели назад. Та же хворь, что у всех. С тех пор Натальку никто живьём не видел. То есть я вижу, конечно — она по двору ходит, бельё вешает, мне в окно иногда машет. Только это не Наталька, парень. Я её сорок лет знаю.

— То есть как — не Наталька?

— Не знаю, как тебе объяснить. Через неделю после похорон вышла она во двор. Я ей: «Наталь, как ты?». А она мне в ответ: «Хорошо, тётя Дуня. Спасибо тебе». — Старуха поправила платок дрожащими пальцами. — Меня всю жизнь Дусей звали. Тётей Дуней — никогда. А улыбка у неё… Тёплая такая, мягкая. Чужая совсем. Наталька так не улыбалась!

У меня под курткой Красавчик медленно прижал уши.

— К ней кто-нибудь ходит?

— Не вижу. Я по утрам её замечаю — выходит со двора, а куда так не разобрать. Часа через два возвращается. И снова бельё вешает. Третий раз за неделю одно и то же бельё.

Я постоял молча. Старуха буравила меня взглядом, в котором мешались вера в тварь и собственный ужас.

— Не лезь к ней сейчас, парень. — Голос у неё дрогнул. — Сперва другое разбери. А потом её. Иначе она кому-то обмолвится, что ты заходил. А кому — я уже не знаю.