Книга Егерь. Звери и люди, страница 95 – Николай Скиба

Да, я мог бы использовать лёгкий шаг и попытаться перетащить Фому, но даже у моих ресурсов были ограниченные возможности. Смог бы сам? Да, смог бы. Но не с этим толстяком. Перелететь реку и оставить Фому одного? Если тварь вырвется на середине реки, я должен быть рядом, чтобы в случае чего снести ему голову до того, как генерал возьмет контроль.

Чёрт.

— Парень…

Я не ответил — зачем-то считал шаги.

— Парень!

— Слышу.

— А мне, когда семь лет было, я вот под такой лёд провалился.

Я повернул голову. Фома смотрел вниз, на реку, и лицо у него было странное.

— О чём это ты?

— То случилось на речке у нашей деревни. Тоже в ноябре, лёд только встал. Я худой был, лёгкий — папка надо мной смеялся, не сын, говорит, а щепка, ветром унесёт. У нас собака пропала, рыжая, Рэнка. Я по льду пошёл её искать — мне казалось, что я виноват, потому что не покормил утром. И вдруг под ногами лёд застонал. Знаешь, как лёд стонет? Гудит, как больная корова.

Конечно, я знал. Лёд предупреждает один раз, и кто услышал, тот живёт.

— Я не услышал, — продолжил торговец. — Ушёл сразу с головой, хех. Воду вот помню — она была такая чёрная, что я не понимал, открыты у меня глаза или закрыты, представляешь? Холод был собачий. И ещё помню, что мне почему-то не было страшно. Должно было быть, правильно? А не было. Я только мыслью свою запомнил: «Вот, значит, и всё».

Фома помолчал.

— Меня вытащил дядя Прохор, рыбак, и Тихон-плотник. Я уже синий был, не дышал. Целый час на берегу откачивали — катали по снегу, тёрли, по груди стучали.

— Час?

— Ну… Может не час, не знаю. Так говорят. Прохор матери уже сказал — мол, простись. А она не простилась. Так говорят. И вот через час я кашлянул. Выжил.

Я слушал.

Час — это враньё. В прошлой жизни пацан под лёд провалился, мне самому тогда лет пятнадцать было. Я тогда присутствовал, когда дед с друзьями откачивал — минут семнадцать прошло. Не знаю, так или нет, но, кажется — дальше уже не возвращают, там уже всё.

Фому откачивали минут десять, может пятнадцать. А мать в ужасе помнит, что целый час. И те, кто спасали, тоже подхватил эту байку, потому что мужикам нравится, когда дело выглядит серьёзнее, чем было на самом деле. Так и осело у них в памяти — час.

Это значило, что Фоме сильно повезло. Под лёд он ушёл, должно быть, на минуту, на полторы. Не на пять и не на десять. Иначе бы не вернулся.

— Мать потом всю жизнь говорила: смерть тебя пометила. Интересно, да? Мать у меня странная была… Верила во всякое. Говорит, раз смерть отпустила — значит, потом возьмёт. Поверье, мол, такое — кого вода один раз не приняла, того она потом должна забрать. Долг у неё с человеком. Бабьи сказки, Макс. Я столько лет это не вспоминал, а сейчас вот что-то нахлынуло.

Семилетний пацан, ушедший под воду на полторы минуты — это не «помеченный смертью». Это просто живучий пацан. Каких в любой деревне найдётся. Мужики тонут и возвращаются, бабы рожают мёртвых и потом живых рожают, дети болеют и встают на ноги. Жизнь штука цепкая.

Где-то внизу, у самого берега, скрипнул лёд — звук, как будто кто-то стучал деревянной палкой по стеклу. Звук пошёл по реке во все стороны и затерялся в сером воздухе.

— Дурь это всё, — сказал Фома громче, словно отгоняя от себя эти мысли. — Дурь. Поехали.