Книга Егерь. Последний рывок, страница 128 – Николай Скиба

Внешне пантера почти не постарела. Волосы оставались тёмными, кожа гладкой, движения ровными. Только седая прядь по правой стороне головы — та самая — никуда не делась.

Изменились только глаза.

Сегодня я видел в них то, о чём мы вслух не говорили. Спокойное осознание того, что со мной происходит. Она знала, что я умираю, и знала, что сегодня. И не пыталась притвориться, будто этого нет.

Я коротко посмотрел на неё.

Пантера взяла меня за руку.

Ладонь у Ланы была тёплая — как всегда. Мы постояли так несколько секунд.

Потом я развернулся спиной к городу и пошёл за ней в комнату.

Тут уже всё было приготовлено.

У окна стояло моё старое массивное кресло — то самое, которое Стёпа подарил. Сегодня Лана поставила его так, чтобы из него, через окно, было видно Древо.

У ножек кресла на широкой овчине лежала Афина.

За последние полгода девочка истончала так, что смотреть на неё было тяжело даже мне. Древняя. Худая. Шкура местами облысела, обнажая розовую морщинистую кожу. Хвост лежал неподвижно, только кончик слабо шевелился в такт дыханию. Дышала она редко и глубоко — по одному вдоху на десять моих. Афина держалась в этом мире лишь за ту нить, которая связывала её ядро со мной.

А вот стихийные глаза остались прежними — ясными и спокойными.

Когда я вошёл, она подняла голову и повела за мной взглядом.

В зрачках у неё стояли те же огонь и ветер, какие я помнил с тех пор, как она вышла из золотого кокона. Спасибо тебе, Мика. Я всё это помню.

Неподалёку от кресла, на низком дубовом сундуке, сидел Карц.

Лис держался лучше. Возраст его тоже съел — шерсть чуть потускнела, из огненно-красной стала местами бурой, морда поседела до самых глаз. Но пламя горело тёплой жизнью. Он сидел прямо, подняв уши, и внимательно смотрел на меня. По-своему, по-лисьи.

Я коротко ему кивнул и тут же повернул голову — из угла у печи послышался лёгкий шорох.

Из деревянного ящика, где он теперь жил постоянно, выглядывал Красавчик.

Совсем маленький, седоватый горностай. Малыш состарился так, как обычный горностай не старится вообще — обычные живут года три-четыре максимум, а он тянул уже шестое десятилетие, потому что Спектр внутри него не отпускал. Глаза уже плохо видели. Но носик работал, и Красавчик, услышав шаги, поднял мордочку и потянулся к моему запаху. Его ноздри быстро-быстро подрагивали — он меня узнавал.

Я подошёл к креслу и медленно опустился в него.

Ноги дрожали. Последние два часа стояния на балконе отняли у меня больше сил, чем думал.

Афина медленно поднялась, подошла к креслу и легла мне на ноги — так, как ложилась последние тридцать лет, с тех пор как я перестал охотиться и вовсю занимался делами государства. Я положил ладонь ей на голову, и тигрица закрыла глаза.

Лана подтащила к моему креслу низкую табуретку, села у правого локтя, взяла мою правую руку в обе свои и положила себе на колени.

За окном садилось солнце.

Моя стая собралась в одной комнате в последний раз. Все они держались в этом мире только моей волей.

По глазам зверей я видел, что каждый уже готов. Никакого страха.

В комнате стояла тишина.

Я закрыл глаза и откинул голову на спинку кресла, и почувствовал их за целый лестничный пролёт до того, как они появились.

Альфа-доминант работал по-прежнему.

Мой сын поднимался по лестнице первого этажа.