Книга Егерь. Последний рывок, страница 58 – Николай Скиба

Рысь шипела. Бок поднимался и часто опускался. Один из зубов у неё был сломан — торчал острым обломком из десны и кровоточил. Виола не двигалась. Просто сидела и ждала, пока шипение не стало тише, потом совсем стихло. Зверь не отвёл взгляда, но перестал скалиться.

Двигаясь по миллиметру, Виола придвинулась ближе, затем намочила тряпку и начала обмывать повязку на боку — осторожно, снимая присохшую ткань слой за слоем, не дёргая. Рысь дышала в лицо горячим воздухом. Один раз дёрнулась и полоснула когтем по предплечью Виолы — совсем неглубоко, но сразу набухло кровью. Та не отдёрнула руку и продолжила работать.

К вечеру обожжённая кожа на ладонях саднила, рубаха пропиталась кровью и мазью, а правое предплечье опухло и пульсировало. Виола вышла из ниши последней.

Старик стоял у лестницы.

— Завтра придёшь сама, — сказал он, и это был не вопрос.

И она пришла.

Дни перестали отличаться друг от друга. Подъём. Спуск в лечебницу. Работа руками до темноты. Подъём обратно. Еда. Сон.

Руки загрубели.

Этот старик почти не говорил. Показывал, как накладывать шину, как разводить мазь нужной консистенции, как держать зверя при перевязке, чтобы не пережимать дыхание. Один раз, когда рысь — та самая, с обломком зуба — сама ткнулась мордой в ладонь Виолы, он бросил короткое «Хорошо». И вернулся к своим корням.

К третьему месяцу один из жнецов в трапезной — молодой парень с ожогами по всей левой стороне шеи — назвал имя старика.

Роман. Первый Ходок. Человек, который коснулся Раскола и выжил, заплатив за это непомерную цену. Если отдалится от Раскола — рассыплется в прах за несколько часов.

Виола перестала смотреть на него как на тюремщика.

В трапезной она видела десятки лиц разных возрастов и шрамов, некоторые — с татуировками. Но у всех одно выражение — то же самое пустое и тяжёлое, что она замечала у себя в отражении.

Жнецы были свалкой сломанных людей. Выжженные войной, изувеченные друидами, преданные своими, потерявшие питомцев или семьи.

Роман принимал всех и не задавал вопросов. Просто ставил перед каждым работу и ждал, пока человек не начнёт собирать себя обратно — через усталость и мозоли. По кусочку.

Здесь она была не пленницей. Просто одной из многих.

Ярость никуда не делась. Она вовсе не растворилась и не остыла, но перестала жечь изнутри — затвердела и осела на дно. Виола носила её с собой каждый день, спускаясь к раненым зверям, меняя повязки и разводя мазь. Что ж, к этому можно привыкнуть. Можно научиться дышать вокруг этого чувства.

Пока что этого хватало.

Время под землей перестало существовать. Его заменила медленная пульсация кристаллов — как удар сердца спящего великана.

К весне один из Звероловов принёс Виоле тощего совёнка. Правое крыло висело под неестественным углом — раздроблено, но не сломано. Разница большая — сломанное срастается, раздробленное нужно собирать заново, кость за костью.

Первую неделю она кормила его силой. Разжимала крючковатый клюв ногтями, запихивала мясную кашу и придерживала голову, пока птенец не проглатывал. Он сопротивлялся, царапал запястья, один раз прокусил большой палец до крови.

На третьей неделе он сам потянулся к плошке. Потом начал цепляться когтями за рукав, когда она садилась рядом.

В день, когда она сняла шину из ивовой щепки, совёнок долго смотрел на собственное крыло. Потом неловко подпрыгнул, оба крыла дёрнулись вразнобой, и птица кубарем свалилась ей за пазуху. Виола засмеялась. Звук вышел хриплым, царапающим горло изнутри — она отвыкла от собственного голоса, как отвыкают от неудобной обуви, которую давно не носят.