Книга Черные крылья, наследница пепла, страница 2 – Анастасия Понамарёва

Внутри — вспышка. Образ: женщина с тёплыми глазами, стоящая на пороге, зовёт: «Оджени, детка, иди домой…» И парень — светловолосый, смеющийся, с ножом на поясе. Адиан. Брат.

— Они… — Я запинаюсь. — Они были здесь. Но их нет.

— Потому что ты одна. Только ты.

Я смотрю на выход из пещеры — туда, где проход перекрыт лёгкой, мерцающей дымкой. Мекриш. Слово само всплывает в памяти — чуждое и одновременно родное.

— Маскировочная сеть, — объясняю я себе, ей, обеим. — Она скрывает вход. Защищает.

— От кого?

Я не отвечаю. Потому что я не знаю.

Я встаю — медленно, опираясь на стену. Ноги дрожат. Я делаю шаг к выходу. Ещё один. Мекриш колышется от моего дыхания, пропускает меня без сопротивления — как будто я здесь своя.

И я вижу.

Небо. Кроваво-оранжевое, ядовито-фиолетовое, пронзительно-розовое. Закат. Нереальный, больной. И снег — крупные, тяжёлые хлопья, падающие медленно, как будто время застыло.

И тела. Пять метров от входа. Много тел.

Мама. Адиан. Алинер. И другие — я вижу лица, но не могу вспомнить имён.

Они лежат на снегу, их чёрные, кожистые крылья переломаны, вывернуты. Снег засыпает их медленно, укрывает, как саван.

— Нет…

Я падаю на колени. Снег хрустит, проваливается под тяжестью. Слёзы — наконец-то — вырываются, обжигают лицо, застывают на ресницах ледяными иглами.

Я хватаю маму за руку — она твёрдая, как камень. Холодная. Мёртвая.

— Мама… Не надо. Мама, проснись…

Она не отвечает.

Я смотрю на брата. Его глаза открыты — пустые, остекленевшие, уставившиеся в это больное небо. В сжатой руке — нож. До рукояти в крови.

— Адиан…

И внутри — тишина. Женька молчит. Потому что даже ей нечего сказать.

— Они мертвы, — шепчет она наконец. — Мы не можем их спасти. Мы можем только выжить.

Я понимаю — она права. Но я не могу дышать. Воздух застревает в горле, превращается в лёд.

И тогда — звук.

Слабый. Хриплый. Рядом.

Я поворачиваю голову. Алинер. Наставник. Он лежит в трёх шагах — лицо в снегу, но губы ещё шевелятся. Он дышит. Едва-едва, почти неощутимо. Но дышит.

— Мастер!

Я бросаюсь к нему, забыв про мёртвых. Тяну за капюшон, волоку к пещере. Тело его тяжёлое, безвольное — я спотыкаюсь, падаю, встаю снова. Снег забивается в унты, но я не чувствую холода.

Внутри — Женька что-то говорит. Про первую помощь. Про шок, про согревание. Я слышу, но не понимаю. Мои руки делают всё сами — сдирают с него мокрую куртку, укрывают своей, пытаются нащупать пульс.

Я волоку его внутрь. Алинера. Наставника. Единственного, кто ещё дышит.

Каждый шаг — пытка. Тело его тяжёлое, безвольное, ноги волочатся по камню, оставляя тёмные, влажные следы. Я не смотрю на них. Если я посмотрю — я упаду. И не встану.

Пещера встречает нас холодом. Тем же самым, что был внутри меня, когда я открыла глаза. Только теперь холод стал плотнее, осязаемее — он обволакивает, забирается под одежду, высасывает последнее тепло из пальцев, из ног, из самого сердца.

Я опускаю Алинера на каменный пол. Аккуратно — настолько, насколько позволяют дрожащие руки. Голова его падает набок, губы шевелятся, но звуков нет. Только сиплое, прерывистое дыхание. Как у загнанного зверя.

— Он умирает.

Голос Женьки внутри — резкий, как удар.

— Я знаю.

— Ты знаешь? И что ты делаешь? Сидишь и смотришь?