Книга Черные крылья, наследница пепла, страница 4 – Анастасия Понамарёва

— Зачем? — спрашиваю я вслух, в пустоту, в холод. — Зачем это всё?

Женька молчит. Я чувствую, как она перебирает свои воспоминания — там, где тепло, где свет, где люди, которые не умерли. Где есть выход.

— Не знаю, — отвечает она наконец. — Но если мы не попытаемся — мы никогда не узнаем.

Тишина. Только дыхание. Только дрожь.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я тихо. — На самом деле?

— Женя. Евгения. Но ты можешь звать меня Женькой. Все так звали.

— Женька… — Я пробую имя на вкус, как незнакомый язык. Оно чужое, но тёплое. — Хорошо. Тогда я — Оджени. И… я рада, что ты здесь.

Пауза. Долгая.

— Я тоже, — отвечает она. — Даже если мы не знаем, что это такое.

—

Я не помню, как мы уснули. Просто — темнота. Тягучая, тёплая, без снов. Или со снами — я не помню.

Я просыпаюсь от холода — такого сильного, что кажется, мои кости превратились в лёд. Открываю глаза. Пещера та же — голубоватый сумрак, каменные стены, мекриш у входа.

Алинер рядом. Он дышит. Ровнее, чем вчера. Глубже.

Я касаюсь его лба — холодный. Но не мёртвый.

— Нужно больше воды, — говорит Женька. — И еды. Ты должна поесть.

Я поднимаюсь — тело ноет, руки трясутся. Но я иду. Вдоль стен, ощупывая камень, ища щели, трещины, что-то, что могло бы дать воду. За каменным постаментом — там, где сидела Руим — я нахожу пролом. Узкий, почти незаметный.

Я просовываю голову — и вижу. Маленькая смежная пещера. Стены светятся ярче, насыщеннее. Из камня бьёт тонкий ручеёк — чистый, прозрачный. Он стекает в небольшое озерцо, от которого поднимается пар.

— Вода!

Я падаю на колени, зачерпываю ладонями. Пью. Тёплая, слегка солёная, с привкусом металла. Но живая. Настоящая.

Она исчезла. Просто — растворилась в воздухе, как пар над горячей водой. Остался только запах — странный, незнакомый. Пахло сухим снегом и старым металлом. И холодом. Тем самым, что был внутри меня с самого начала.

Я сижу на полу, прижимая к себе котелок с водой, и не дышу.

— Она была настоящей? — голос Женьки звучит приглушённо, растерянно. — Или мне просто показалось?

— Настоящей, — отвечаю я шёпотом. — Это Руим. Богиня. Прародительница. Она… всегда появляется неожиданно.

— Очень мило. У нас есть персональная богиня с мёртвым глазом и комплексом величия.

Я чувствую, как Женька пытается пошутить, но шутка не выходит — слишком много страха, слишком много боли. Слишком много того, что нельзя объяснить.

Я смотрю на Алинера. Он лежит неподвижно, но дыхание его стало ровнее, глубже. Я не знаю, услышал ли он её голос, видел ли её лицо. Но он жив. Пока жив.

— Его нужно перевязать заново, — говорит Женька. — Кровь остановилась, но рана открытая. Если занесём инфекцию…

— Я знаю.

Я поднимаюсь. Ноги дрожат, но я заставляю себя двигаться. Подхожу к рюкзаку, роюсь в нём, ищу что-то, что могло бы пригодиться. Там — кусок чистой ткани, завёрнутый в плотный холст. Я разворачиваю его, и внутри оказываются сухие травы — резкие, пахучие. Что-то вроде подорожника, только с более острым, горьким запахом.

— Откуда ты знаешь, что это? — спрашивает Женька.

— Не знаю. Просто… знаю. Это часть меня. Часть Оджени.

Я растираю травы между пальцами, чувствуя, как они крошатся в мелкую труху. Смешиваю с каплей воды из котелка — получается кашица, тёмная, вязкая. Аккуратно, насколько позволяют дрожащие руки, я наношу её на рану Алинера. Он вздрагивает, стонет, но не просыпается.