Книга Легенда о драконьей невесте, страница 86 – София Хартманн

— Только живи, — прошептал он в пустоту. — Остальное я как-нибудь переживу.

Он хотел бежать туда, хотел быть рядом! Но Видна сказала: «Сиди и жди. Ты ей не поможешь, если сейчас полезешь под мечи». Старуха была права — он знал это. Но знание не облегчало ожидания.

Но когда звон мечей затих, когда в лесу — там, где была хижина — что-то взорвалось огнем, он не выдержал. Энкель вскочил и, до боли сжимая лук в кулаке, побежал туда.

Всю дорогу он боялся, что опоздает. Сердце колотилось где-то в горле, ноги скользили на снегу, но он не останавливался. Он знал этот лес как свои пять пальцев, знал каждую кочку, каждую корягу — и все равно спотыкался, потому что мысли были не здесь. Они были там, где Калиса сжигала Форреда, где Рюнал падал под мечом, где решалась судьба всех.

«Беги, дурак, — твердил он себе. — Беги, пока не поздно».

Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины. Снег забивался в сапоги, под куртку, за шиворот. Но он не чувствовал холода. Только панику. Только страх потерять то, что даже не успел назвать своим.

Он выскочил на поляну и замер.

Хижина стояла на месте. А рядом, в снегу, сидел Рюнал. Правитель Северных земель, который еще недавно казался Энкелю воплощением угрозы, сейчас выглядел разбитым. Окровавленная рубаха, бледное лицо, пустой взгляд. И на руках у него — Калиса.

— Отдай ее мне, — почти приказал Энкель.

Рюнал не ответил, лишь мазнул по нему пустым взглядом, а потом упал на снег без сознания.

Энкель кинулся к ним. Подхватил Калису на руки и прижал к груди. Она была слишком легкой. Слишком холодной. Но дышала. И это главное.

— В хижину, быстро! — крикнула Видна, и он дернулся отнести Калису, но Видна приказала тоном, не терпящим возражений: — Сначала его! Он умирает.

Душа тянулась к ней, требовала, чтобы она жила. Но он снова не смог перечить Видне. А может, еще и потому, что понимал: Калиса не простит ему смерти брата. И потому осторожно уложил девушку обратно в снег, с усилием поднял Рюнала и отнес его в хижину, уложив на кровать Видны.

Затем вернулся за Калисой, бережно подхватывая ее недвижимое тело.

«Только живи, пожалуйста», — подумал он и отвел взгляд. Снова смотреть на умирающую девушку было невозможно.

Он уложил Калису на кровать, ту самую, где она спала все это время. Поправил подушку, укрыл ее пледом. А потом просто стоял и смотрел, как Видна колдует над ней, шепчет заклинания, прикладывает руки к ее лбу и груди.

— Живи, — прошептал он одними губами. — Пожалуйста.

Он не замечал ничего.

Он думал о том, что ненавидит ее. Ненавидит за то, что она заставила его чувствовать. За то, что она своим упрямством, своей болью, своей бесконечной борьбой пробила брешь в его спокойной, уединенной жизни.

Но ненависть — это слишком громкое слово. На самом деле он боялся. Боялся, что она не проснется. Боялся, что проснется и снова оттолкнет. Боялся, что никогда не сможет сделать для нее то, чего она заслуживает, что не сможет сохранить ее покой.

— Ты не представляешь, как я тебя ненавижу, — прошептал он, глядя на ее бледное лицо. — За то, что ты сделала со мной. Зачем ты забрала мой покой?

Перед глазами словно пелена встала, и лишь Калиса была отчетливо видна. Он видел только ее. Ее бледное лицо, ее потрескавшиеся губы, ее руки, которые он когда-то сжимал в своих.