Книга Последний поцелуй вдовы, страница 20 – Лисавета Челищева

«Потом... Потом, утолив свою жажду к знаниям, он будет её», — подумала Фира с хитрой улыбкой

Санкт-Петербург, октябрь 1850 года

Ассортимент бутиков на Невском проспекте мелькал перед глазами. Слуги Даниша вели себя как тени — молчаливые, с опущенными головами, но их пальцы дрожали, когда они застегивали на мне корсет с китовым усом, будто боялись обжечься. В зеркале мадам Лефевр я видела не себя — какую-то другую девушку: черное муаровое платье с золотыми вышивками в виде змей, пожирающих собственные хвосты, горностаевую пелерину, которая казалась слишком тяжелой для моих плеч.

— Вам идет траурный цвет, — пробормотала модистка, поправляя шлейф, и тут же побледнела, осознав двусмысленность своих слов.

Даниш прислал бриллиантовый гребень — тот самый, что когда-то украшал волосы его покойной матери. Когда его вкалывали мне в шиньон, я почувствовала запах ладана и чего-то кислого, будто металл пах ржавчиной, хоть он и не выглядел так.

Раздался шепот за спиной: — Герцог сошел с ума... Она же ведьмовского рода! — шептались модистки.

— Говорят, он видел, как она остановила часы в его спальне одним взглядом...

Они не знали, что часы остановились сами — в тот миг, когда Даниш и я подписали договор кровью. Наш договор взаимного согласия на брак.

Карета мчалась по пустому Литейному мосту, копыта лошадей высекали искры, будто сам ад раскалывал лед под нами. Поместье Тамасовых встретило меня глухим скрипом флюгеров — их железные петухи кривили клювы, словно предупреждая об опасности.

Марины нигде не было. Пыль в бальном зале лежала ровным слоем, но на рояле — свежие отпечатки пальцев. Кто-то играл недавно. Михаил очень любил этот рояль и часто играл мне на нем сонаты...

Неожиданно из тьмы холла ворвался какой-то зверь. Нет, не кошка. Собака — мастиф, которого мы с Эскаром... Нет, с Михаилом!.. Почему я снова вспомнила это имя? Я уже догадалась, что оно принадлежало тому таинственному мужчине из моих снов, но почему оно врезалось в мою память так глубоко...

Собака опознала меня. Ее горячее дыхание, лапы, упавшие на мои плечи, вес, сбивающий с ног — и удар затылком о мраморный пол.

Когда я открыла глаза, все стало монохромным. Люстры — лишь скелеты из проволоки, портреты на стенах — пустые глазницы в рамах. Только белая нить, выходящая из моей груди, вела меня куда-то вглубь дома.

Я шла, цепляясь за нее, как за путеводную звезду, пока не оказалась лицом к лицу перед портретом Екатерины II.

За холстом, как и говорила Марина, — темная склянка с сердцем.

Я замерла в холодном ужасе. Марина была права. Оно билось. Оно было живым.

Как такое вообще возможно?..

Медленно, как будто через силу, сердце сжималось в такт моему дыханию.

Я прижала сосуд к груди, а потом коснулась его губами, и тени вокруг меня взвыли.

Когда зрение прояснилось, я заметила — на пыльном полу следы от босых ног, которых раньше точно не было. Мои? Но я была в туфлях...

Подойдя к роялю, я обнаружила листки с нотами, а среди них — разорванный лист из дневника Марины: «Он говорил, что сердце нельзя похоронить, пока оно не отомстит...»

Собака рядом лизала мои пальцы, словно извиняясь

— Скоро все кончится. Мы отомстим, — прошептала я ему, но поняла, что лгу.

Конца не будет. Только брак с Данишем, только бегство от Лариона — и этот тревожный стук в грудной клетке, который теперь всегда будет со мной.