Книга Последний поцелуй вдовы, страница 63 – Лисавета Челищева

Анатель, хоть и лишился части детства, теперь мог говорить. Слова давались ему тяжело, будто язык был чужим, но он пытался. Ималдин же… Он больше не видел. Но странным образом чувствовал больше, чем раньше. Его пальцы научились читать шероховатость стен, а уши улавливали мои шаги за три коридора.

Сегодня, на закате, я ездила в центр Дэсмура — подписывать бумаги. Наследство Лорелей. Древний род, чье имя теперь лежало на моих плечах. Через месяц, в Ночь Черного Солнца, Совет Восьми будет выбирать новых представителей от столиц графств. И я собиралась стать им.

После бесконечных печатей и пергаментов я зашла в Башню Молчания. Здесь, среди серых стен, где даже эхо боялось нарушить покой, я пила кофе и слушала тишину. Она была густой, как смола, и такой же липкой.

Но когда я вышла на улицу, что-то позвало меня. Мои ноги сами понесли меня через сумеречную площадь, к Капелле Церкви Будущего. Ее колоннады вздымались к небу, словно пальцы мертвеца, цепляющиеся за последний луч света.

И тогда я наконец увидела то, что меня звало.

Фреска на центральной стене — змей, пожирающий собственный хвост, свернувшийся в восьмерку.

Символ бесконечности. Уроборос.

— Целостность и перерождение, — раздался голос за моей спиной. Мягкий, но проникающий под кожу, как лезвие в масло.

— Любовь и бессмертие души, — ответила я машинально, оборачиваясь.

И тут же забыла, как дышать. Передо мной стоял высокий мужчина в черной мантии. Его волнистые волосы темного эбенового дерева ниспадали на плечи, а глаза… Медовые. Они смотрели на символ с тем же благоговением, что и мои секунду назад. Нос с горбинкой привлек мое внимание. Интересная внешность. Необычная.

Кто ты такой?..

Он повернулся ко мне, и его губы дрогнули в едва уловимой улыбке.

— Мадам…

Я выпрямилась, стараясь не дрогнуть. Его улыбка стала чуть шире.

Легкий поклон. Цилиндрическая шляпа, скользнувшая на голову одним изящным движением. И незнакомец ушел. Без слов. Без объяснений. Его тень растворилась в темных коридорах капеллы, оставив после себя лишь вопрос, висящий в воздухе: Мы встретимся снова?

Я уложила волосы в тяжелую косу, которая мягко покачивалась у бедра, когда я двигалась по кухне. Фартук с вышитыми апельсиновыми ветвями защищал платье от брызг молока — сегодня я решила приготовить для близнецов овсяную кашу с изюмом. Ималдин всегда ворчал, что это "едят только старухи в монастырях", но съедал свою порцию до последней крошки ради десерта.

Когда я расставляла тарелки на стеклянной террасе, где даже зимой было тепло благодаря атмосферным батареям, в комнату ворвались двое.

— Где пудинговый пирог? — Ималдин, пятнадцатилетний, по крайней мере, внешне, упер руки в боки. Его слепые глаза, скрытые под черной шелковой повязкой, будто сверлили меня насквозь.

Я замерла. Пудинговый пирог. Такой он любил в том детстве — до Колеса, до Нетленных.

— Ты… вспомнил? — осторожно спросила я.

Он нахмурился, резко отвернулся и плюхнулся на стул.

— Нет.

Но это была ложь. Я видела, как дрогнули его пальцы.

Анатель, теперь десятилетний, молча сел рядом и начал есть, игнорируя брата. Его голубые глаза, такие же, как у нашей матери, скользили по моему лицу, словно спрашивали: "Зачем ты его мучаешь?"

Я разливала цветочный чай с медом, когда в арке террасы раздался стук. И тут же — кашель.