Книга Хозяйка Красного кладбища, страница 96 – Дарья Гущина

— И ты уехала в Нижгород, – я кивнула, понимая.

— Да, тогда это показалось единственным выходом, – мама поджала губы. – От посоха держаться подальше, на кладбище появляться пореже… И это помогло, но не до конца. Отец не смог полностью подчинить посох. Он чуял меня и ждал. В дни моей работы посох отца не слушался совсем.

— И тогда дед начал тебя ломать. Чтобы ты стала нужным и удобным ему смотрителем, – меня снова кольнуло болью. – Послушным помощником, а не соперником. Чтобы ты или отказалась от хозяйской силы, или забила её в себя поглубже и не выпускала раньше времени.

А я-то носилась по кладбищу, счастливая, и знать ничего не знала, и видеть ничего не видела… Ну поругались – ну так все же ругаются. У нас и работа нервная, и от усталости иногда хочется зарычать на весь мир…

— Опустим подробности, – мама отвернулась. – Отец не хотел расставаться с властью и подчиняться дочери, которая к тому же даже до звания среднего не доросла, – известная, в общем-то, в смотрительских семьях история. Не мы первые, Рдянка. И, в конце концов, ушла я сама, а изгнание получила вдогонку. Отец приходил после смерти, перед Небытием, просил прощения – мол, испугался, что я с бунтом вернусь, отниму, отомщу, изгоню, а он только и умеет, что быть старшим смотрителем. Жалел, что не успел снять изгнание. А толку-то…

— А во мне дед что, не видел… – я запнулась. – Ту же хозяйку?

— Конечно, видел, – она впервые улыбнулась. – И он очень тебя любил. Мы с отцом очень разные, а вот ты – его внучка. Его радость. Ты всегда больше его была, чем наша. Всё он видел – и ваше глубинное родство тоже. С ним – и с Красным. Ради него отец и смирил гордыню. Поэтому, Рдяна, я ничего не рассказала. Тебе предстояло здесь жить, учиться, работать… Обиды, неприятие или, не приведи прах, ненависть испортили бы всё. Я не жалею, что скрыла. Жалею лишь, что сейчас, в сложное время, говорить приходится.

Да, вспомнила я. Плесень. Бумаги для Управы.

И вообще.

Прахом всё.

Я повернулась и молча уткнулась лбом в её шею, ощущая, как знакомо щекочут лицо непослушные волосы и пахнет чем-то неуловимо осенним и родным. Мама обняла меня, поцеловала в макушку и пообещала:

— Нагоню я тебе помощников, Рдянка, вот увидишь. Понимаешь, почему вы с дедом вдвоём остались? Ребята пронюхали про изгнание и сбежали. Я с некоторыми общаюсь и точно знаю пятерых, кто скучает по Красному и рад бы вернуться, но боязно. Они вернутся, слухи пойдут хорошие – и ещё люди подтянутся. А я… – она вздохнула и честно сказала: – Я не вернусь. Не хочу. Переболела – и перегорела. Не моё это место, и дом не мой. Уже – нет. Сейчас помогу, пока ищейцы ловят этого вашего… шутника, да? А потом нагоню тебе помощников – и домой. Но теперь я всегда могу прийти в гости. «Мостом». Когда нужно… и просто так. Красное отменило отцовское изгнание. Заберу в Нижгород землю с кладбища – и посох всегда будет при мне, и «мосты» сюда. В любое время.

Я повернула голову, искоса глянула на ожоги изгнания, порванные метками Красного кладбища, и душу затопило тепло.

— Скажи уже что-нибудь, – шепнула мама. Напряжённо.

— Делай что хочешь, мам, – я кашлянула, осознала грубоватость ответа и неловко добавила: – В смысле, это же твоя жизнь. Не буду я тебя заставлять здесь работать или привязывать к Красному. И посох… – я сжала его. – А если он опять к тебе запросится? Придётся же взять. А я с тобой за него воевать не хочу. И не буду.