Книга Клановые игры, страница 74 – Бронислава Вонсович

— Из жалости в синематограф не водят, – несколько успокоилась Оленька. – Из жалости только милостыню подают.

— Это тоже можно считать милостыней, в некотором роде, – намекнула я.

— Можно было бы, если бы мы были с ним обе. А если он пригласил тебя одну – значит, ухаживает, и точка!

Она посмотрела так, что я сочла, что лучше всего с ней согласиться. Пусть уж с ней сами Хомяковы разбираются, им привычнее. В конце концов, прямо сейчас меня под венец никто не тащит, может, не потащат и дальше: Николай ни разу не говорил о своих планах, а то, что думает Оленька, думает только она.

— Но сейчас о письме Рысьиной рассказываешь мне ты, а не Николай, – все-таки заметила я, пока подруга не начала строить планы за брата.

— Да они с папой вообще решили ничего тебе не говорить, чтобы не расстраивать, – небрежно ответила Оленька. – Но я считаю, куда больше расстраиваешься тогда, когда узнаешь, что тебе что-то не рассказали. Причем такого, что касается непосредственно тебя, правда?

— Правда, – согласилась я. – И что теперь?

— Будем возвращать тебе память, – уверенно сказала подруга. – Потому что Николай думает, что вдруг ты внезапно вспомнишь, что на самом деле влюблена в Юрия Рысьина. И что тогда?

— Ужас какой… Я такого точно не вспомню, – открестилась я.

Говорить, что нас теперь не связывает даже ленточка на пачке писем, которые я забрала у Юрия, я не стала, поскольку Оленьку это точно бы настроило на подозрительный лад. Если были письма, то мало ли какие опрометчивые обещания я дала Рысьину.

— А вдруг? Нехорошо получится.

Я была уверена, что если вспомню, что была влюблена в Рысьина, то мне будет не нехорошо, а стыдно. Но само возвращение памяти с лихвой бы компенсировало это неудобство. Если, конечно, предложение Оленьки реально, а не плод ее фантазии.

— Как вы думаете мне помочь, если целители оказались беспомощны?

— Помнишь, Строгова предлагала правильно обратиться к богу, который забрал память?

— Помню, – согласилась я, недоумевая, куда она клонит. – Но забрал же не бог, и целители единодушно утверждают, что ничего вернуть не смогут.

— То, что не сможет лучший целитель, сможет самый слабый бог, – убежденно сказала Оленька. – А у нас покровитель рода не из слабых. Поэтому, если самый сильный из рода обратится с просьбой, бог может откликнуться.

— А может не откликнуться.

— Чаще всего так и бывает, – не стала обнадеживать меня Оленька. – Но просить будет Коля, а он отмечен Велесом, так что вероятность отклика выше, особенно в семейном святилище. Поэтому собирайся, мы едем за город. Только Владимиру Викентьевичу говорить ничего не надо, это тайна.

— Я должна буду войти в ваш клан? – подозрительно уточнила я.

— Ты что! – возмутилась Оленька. – Только если сама захочешь и не вспомнишь, что у тебя обязательства перед кем-нибудь.

Но мордашка у нее была такая, что сразу стало понятно: уверена, что непременно сама захочу, потому что Хомяковы – это Хомяковы, а не какие-то там Рысьины.

Возможно, ехать с Хомяковыми было совершенно непредусмотрительно, но я посчитала, что, если есть хоть минимальный шанс вернуть память, стоит им воспользоваться. Даже если выяснится, что у меня был роман с Рысьиным на самом деле, я это как-нибудь переживу. Главное – чтобы его не было дальше. Пока мне ужасно не хватало информации. Той самой информации, что постепенно накапливает любой ребенок и поэтому к моему возрасту уже прекрасно ориентируется в обществе, не боясь сказать или сделать что-нибудь не то.