Книга Глаша 2, страница 54 – Лана Ланитова

Потом подруги шли на перекрестки, греться у больших костров или заходили вместе в чайную. Пару раз девушки посетили и катки. Правда, сами они не катались, но с удовольствием смотрели на розовощеких барышень в теплых пышных юбках и их кавалеров, с легкостью фланирующих по скользкому льду. Катки на Фонтанке около Аничкова моста и на Мойке сооружались на днищах барок. Чтобы вокруг катка не собирались толпы зевак, хозяева ограждали каток забором из парусины, натянутой на высоких столбах. Но Глашу с Таней не гнали, приглашая покататься. Подруги смущались и убегали со смехом.

Один раз они даже посетили Мариинский театр, купив недорогие билеты на балкон. Татьяна была в театре впервые, а потому важничала и супилась, глядя на внутреннее убранство Мариинки. А вечером этого же дня плакала от умиления, дивясь тому, «какие в свете есть распрекрасные голоса, поющие аки херувимы небесные, и какая в театре лепота».

— Прямо как в храме, – вздыхала она, утирая слезы.

* * *

Они решили, что Глафира более не пойдет на службу к Горелову. Глаша упорно молчала о причине своего отказа работать в доме у Горелова, а Татьяна старалась не докучать Глафире досужими расспросами. Рыжая умница была итак на седьмом небе от счастья, только потому, что ее ненаглядная барынька стала целыми днями просиживать дома.

— Таня, ты не думай, я на следующей неделе пойду искать себе новую службу.

— Обожди чуток. Пусть морозы сойдут. Куда спешить? Деньги у нас есть пока, отдыхай.

— Тут морозы, а потом Рождество. А дальше весна. Нет, Танюша, я не могу спать в постели мягкой, пока ты рано утром в мастерские ходишь.

— Тю-юю, не может она. Да, по мне хоть весь век нежься в постели, лишь бы со мной была, – Таня пристально смотрела Глаше в глаза и от волнения не дышала в эти минуты.

Глаша же в смущении отводила взгляд.

* * *

Но недолго продолжалось Глашино dolce far niente.

Все эти дни она почти не вспоминала Горелова, а если он и приходил ей на память, то она в легком недоумении пожимала плечами и корила саму себя за беспечность и уступчивость. Александр Петрович же думал о ней постоянно. После своей пьяной выходки и долгого издевательства над Глашей, он отлично понимал, что теперь она ни за что не согласится вернуться к нему в дом. Однажды он собрался с мыслями и написал Глафире письмо, полное отчаяния и любовных признаний. Но письмо это перехватила бдительная Татьяна. И хоть она почти не умела читать, однако, догадалась по аромату табака, от кого это письмо и решила сжечь его от греха подальше.

Горелов не находил себе места. Больше всего его бесило то, что Глафира, не смотря на высокое жалование, с легкостью покинула его. И, похоже, это было безвозвратно. Навсегда. Вот это-то «навсегда» и приводило его в такое уныние и панику, что он позволял себе снова и снова напиваться и плакать от жестокой безысходности.

К Рождеству из Италии вернулась супруга Горелова, Татьяна Тарасовна.

— Как ты, дуся, тут жил без меня? Много ли актрисок соблазнил?

Горелов лишь морщился в ответ.

— Ну, ладно-ладно. Не кисни. Что-то я смотрю, видок у тебя безрадостный. Куришь целыми днями, пьешь, вон… Весь кабинет в пустых бутылках. Что, какая-нибудь дива разбила твое сердце?

— Прекратите, это невозможно слушать.

— И, кстати, где Матрена?