Книга Блуждание во снах, страница 54 – Лана Ланитова

— Вон оно что, – выдохнул я.

И такая жалость меня взяла, как вспомнил я родственника своего, что не смог сдержаться – слезы так и хлынули потоком из глаз. Я же плоть от плоти его, кость от кости. А судебный исполнитель Гришкин пуще прежнего принялся утешать меня.

— Не стоит так горевать, Макар Тимофеевич. Оно, конечно, родство – дело святое, однако же, дядюшку вашего уже не вернуть, а вам меж тем о делах надобно-с подумать, в права собственности вступить, деньги в банке принять. Почти, без малого, четыре миллиона ассигнациями, векселя казначейские, пай в купеческом банке, хозяйство, фабрику суконную, фабрику ситценабивную и шелковую, три текстильных магазина, галантерейный магазин, две маслобойни, склады с товаром, три парохода, солеварню близ Астрахани, три дома каменных, конюшню с рысаками, я еще не все, кажись, назвал.

— Чего, чего? – я будто поперхнулся, и слезы вмиг высохли. – Какие еще миллионы? Какие пароходы? Какие рысаки? Вы что-то путаете. Не было у моего дядюшки отродясь такого богатства. Три лавки суконные были в торговых рядах на Ильинке, да мастерская по пошиву одежи рабочей, да склад с тканями, дом под Рязанью. Скотина, правда, была кой какая, три лошади. Но что бы рысаки… Какие еще рысаки?

Мне даже полегчало немного. Ну, думаю, ошибаешься ты, крыса канцелярская. Может и помер чей дядюшка миллионщик, однако же, не мой. Я аж рассмеялся от радости, словно дурачок.

— Нет, братец, иди-ка ты подобру-поздорову, покамест не огрел я тебя от избытка чувств. Путаешь ты меня с кем-то… Чай, фамилию убитого купца перепутал, суматошная твоя душонка. Ходишь, людей без толку волнуешь, – уж я и встал, да выйти захотел, будто разговор-то окончен.

— Присядьте, Макар Тимофеевич. Никаких ошибок нет, – возразил этот Гришкин голосом решительным. Сказал, как отрезал. – Посмотрите завещание и убедитесь, что ваш дядюшка самолично эту бумагу выправил.

Эх, думаю, вот же, снова не сходится: почерк-то и впрямь дядюшкин.

И тут кто-то в глубине коридора выкрикнул мою фамилию, очередь взволновалась, и все людишки подневольные разом ко мне поворотились. Ага! Гляжу, будто и не лица то вовсе, а рыла свиные, да песьи и куньи, и даже птичьи клювы али рты жабьи на меня глядят, сопят, гудят по-звериному. И все дружненько кивают, шикают: иди, мол, твоя очередь в кабинет-то ступать. И Гришкин этот шепчет в самое ухо: «Макар Тимофеевич, вот и наш черед пришел. Если позволите, я с вами зайду – подпишите и мои бумаги от нотариуса о наследстве вашем – вашем-вашем».

По коридору дым откуда-то синий повалил. Облака мудреные возле рожи загустели, словно лохматые куски сала топленого, али воску пчелинного, гуталином запахло, дегтем. Все вокруг замедлилось, закуржавело, стало каким-то кондовым. Глянул на Гришкина, а он будто окунь, глазки выпучил, рот разевает, а звуки не идут. И меня от всех этих паскудств снова дрема одолела.

Спустя пару минуток на ухо конь вороной ржанул, али сыч захохотал, и кто-то невидимый меня встряхнул за шиворот. Хошь не хошь – глаза-то я раскрыл. Гляжу, вернулось все разом: домина казенный тот же, с коридором узким, стенами белеными, да очередь и сутолока те же. Зверьё, однакож, пропало, а на их местах снова люди обычные сидят – чиновники мелкие, да торговые людишки, тетушки в чепцах – каждый ждет, когда его фамилию выкрикнут, да в кабинет пригласят. Ну и мне пришлось сызнова на скамеечку присесть. Чем я лучше-то? Все сидят, молча ждут. Видать, и мне ждать надобно. И Гришкин тут как тут, снова подсел тихонечко: «Хватит спать, Макар Тимофеевич, счастье свое проспите-с. Пора!»