Книга Флорентийская блудница, страница 115 – Лана Ланитова

— В чём это?

— Оказалось мне в том сне по возрасту лет эдак девятнадцать. Жених, в общем. Так же, как и в прошлой жизни, до самой женитьбы я находился под опекой дядюшки. Отца в этом сне у меня тоже не было. Рано умер.

— Прости, Макарушка, что я тревожу в тебе грустные воспоминания, ты упомянул дядю. Это тот дядя, которого разбойники зарезали по дороге из Рязани в Москву?

— Да, тот, – с грустью отозвался Макар. – Другого у меня никогда и не было. Виктор сказал, что именно так мой родственник ближайший и умер, ровно через пять лет после моего ухода. Как и в жизни, моего дядю в этом сне звали Пантелеймоном Захаровичем Булкиным. Он и внешне оказался прежним. Торговал дядюшка суровским товаром. Три лавки у него было, магазинчик на Ильинке, склад галантерейный и мастерская по пошиву одёжи. Хорошую одёжу там шили. Добротную. Большей частью для фабричных рабочих. Несколько портных были и по дамским нарядам. Да, это всё мелочи, конечно. И дом у него был тот же, что и при жизни, – задумчиво произнес Булкин.

— А что не так-то?

— Не так, спрашиваете…? А я вот вам рассказываю про собственного дядюшку, говорю про то, что всё в этом сне было ровно так, как и в прошлой моей жизни.

— Ну?

— А вот и ну! Вру я… Ибо, не всё там было, как в прежней жизни. Даже дядя мой был какой-то не такой.

— А какой же?

— Да, вроде, внешность прежняя, а вот характером другой. В этом сне Пантелеймон Захарович слыл невеселым. Часто смурной, да унылый ходил.

— Вот как? А в прежней жизни каким он был?

— Знали его при жизни, как первого балагура в Рязани. Шутил он часто, смеялся от души. Анекдоты любил травить. Смеясь, учил меня, как можно покупателей обсчитывать. Говорил, что эту науку знать надобно из первых купеческих рук, а вот применять на деле – это себя не уважать. Что, дескать, хоть раз опозоришься перед важными покупателями, то такая слава дурная по городу пойдет… Считай, что пропало всё дело. Что для купца слово купеческое и репутация честного человека – превыше всего. Но учил меня и мелким хитростям. Как темный товар за панский выдавать. Тем, кто в этом ни черта не смыслит. И как среди покупателей отличить хитреца от простофили. У, тут целая наука была. И всюду-то у него шутки, да прибаутки с языка сыпались. Ругался матерно часто. Я аж, бывало, заслушивался тем, как он матом трехэтажным виртуозно владел. Красиво и зело затейно умел дядюшка выражаться. Никто в этом ремесле с ним и близко сравниться не мог.

— А этот что же?

— В том-то и штука – этот никогда не сквернословил.

— Вот как?

— Да, и это было для меня самым диковинным. Не шутил и не ругался. А был каким-то, слишком уж правильным. Молился часто, да в церковь ходил. И, вроде, как честный, да, добродетельный весь – с головы до пят. А вот чёрт его знает, отчего, но холодом от него каким-то веяло. И смотрел он на меня иногда так, словно подозревал меня в чём-то. Или не родной я ему.

— Другой, значит, был дядя. Может, и не твой вовсе, – задумчиво обронил Травин.

— Не то, чтобы не мой. Внешне, вроде, мой. А изнутри – не мой. Дом у него был прежний. Тут все, почти до мелких примет сходилось. Даже трещинки на потолке – все прежние. Знаете, мне иногда казалось, что этот, незнакомый дядя, прибыл ко мне из того сна, где его уже успели зарезать.