Книга Наваждение. Жена отца для меня, страница 8 – Лисавета Челищева

Мы вошли в дом. Отец, как всегда, перестарался с интерьером: лепнина на потолке, хрустальные люстры, мебель из массива дуба, повсюду ковры с густым узором. Всё это должно было демонстрировать богатство, но выглядело так, будто он заказал дизайн у человека, который никогда не слышал слова «вкус».

В центре комнаты сидела девушка.

Я замер на пороге, и на секунду мне показалось, что у меня остановилось сердце.

Она была в желтом платье с орнаментом — не кричаще-жёлтом, а мягком, цвета топлёного масла, с золотистой нитью по подолу и рукавам. Ткань струилась по её фигуре, облегая тонкую талию и округлые бёдра. Декольте было скромным, но я видел, как платье подчёркивает высокую грудь. Её тёмные волосы, длинные и густые, были частично собраны на затылке, частично падали на плечи, украшенные лёгкой вуалью из шёлка.

Когда она подняла глаза, я забыл, как дышать.

Она была красивой. Не той яркой, вызывающей красотой, к которой я привык в столице. В ней была порода — тонкие черты лица, высокие скулы, чуть раскосые серые глаза, в которых горел какой-то внутренний свет. Но самое странное — в её взгляде не было ни радости, ни торжества, ни даже обычного для невест волнения. Только глубокая, затаённая печаль.

Отец, не замечая моего замешательства (или делая вид), громко представил нас:

— Вероника, это мой единственный сын Марат. Марат, это твоя будущая мачеха.

Она слегка поклонилась, и при этом движении платье чуть сползло с плеча, открывая ключицу — нежную, с едва заметной ямочкой посередине. Её улыбка была вежливой, искусственной.

— Приятно познакомиться, — тихо произнесла она.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Что-то в ней зацепило меня — не только красота, но и эта странная, почти вызывающая стойкость. Как будто она знала, на что идёт, и была готова к последствиям. Или наоборот — не была готова, но отказывалась показывать это.

— Помоги с церемонией, — отец протянул мне небольшую чашу с хной. — Ночь Хны, сам понимаешь.

Я взял чашу. Пальцы отца на мгновение задержались на моих, и я почувствовал в этом жесте что-то похожее на предупреждение.

— Конечно.

Помощник — пожилой татарин в белой рубашке и тюбетейке — провёл меня в соседнюю комнату, где уже собрались женщины. Их было около десяти: родственницы, соседки, жёны отцовских партнёров. Они оживлённо переговаривались на смеси татарского и русского, нанося хну на руки и лицо Вероники. Когда я вошёл, разговоры резко стихли.

Я остановился в дверях, чувствуя себя неуместно. Но традиция есть традиция — мужчины из семьи жениха участвуют в обряде. Я шагнул в комнату.

— Это хна? — спросила одна из женщин, протягивая руку к чаше. Ей было лет сорок, с ярко накрашенными губами и цепким взглядом.

— Да, — я передал чашу, но не смог отвести взгляда от Вероники.

Она сидела прямо, на низкой скамье, покрытой расшитым полотенцем. Её руки были сложены на коленях, пальцы сжимали юбку. Женщина с чашей подошла к ней и начала наносить хну на лоб — медленно, ритуально, выводя какие-то знаки.

Я смотрел на её лицо. Когда краска коснулась её кожи, Вероника вздрогнула — едва заметно, но я заметил. Её ресницы дрогнули, и на секунду она прикрыла глаза. В этот момент она выглядела не невестой, а жертвой, которую готовят к жертвоприношению.