Онлайн книга «Искатель, 2010 № 09»
|
Посмеиваясь собственной шутке, доктор Панос направился к выходу. Как только он удалился, Ассур одной рукой быстро прикрыл иноку глаза, а второй достал из кармана некий баллончик, похожий на аэрозольный, и дважды чем-то прыснул из него прямо под нос больному. Когда через несколько секунд он отнял ладонь от чела брата Климента, лицо того дышало умиротворением и покоем; стало заметно, что черты его разгладились, смягчились, а взгляд уже не казался затравленным, исчезло и выражение испуга. — Вот и замечательно, — удовлетворенно сказал Ассур, — теперь можно и поговорить. Расскажите-ка мне про брата Махаона. Монах согласно кивнул и, с некоторым трудом приподнявшись, сел в кровати. Ассур вытащил из-под него подушку и прислонил ее к металлической спинке, чтобы тому было удобнее. Брат Климент поблагодарил нунция и начал говорить ровным глухим голосом: — Седмицы две тому назад, когда память мне не изменяет, прибыл в обитель нашу некий инок, назвавшийся братом Махаоном из весьма чтимого монастыря Панайя Акротириани, что на северо-восточной оконечности острова, в области Лассити находится. Сказал, будто в столицу направляется для разрешения спора о пальмовой роще, незаконно отторгнутой у них Палекастрским епископом, и желает передохнуть несколько дней в нашем монастыре, душу молитвами очистить. Отец Феогност назначил меня гостии-ником сего инока, поселил в соседней с моей келии и наказал о пропитании и досуге его старательно заботиться... Очень мне тот брат Махаон не понравился! Страшен он был, что смертный грех, — с преогромным горбом, лицом черен, будто эфиоп, с козлиной раздвоенной бородой, с шеей длинной и вытянутой вперед, как у стервятника, носом, который едва с подбородком не смыкался, да ко всему еще и хром! Конечно, неприязнь свою я всячески подавить пытался, за греховную ее почитая, ибо убогих жалеть, а не ненавидеть надобно. Но все ж таки вид его не жалость, а скорее ужас пробуждал. Стараясь, по-видимому, скрыть свое безобразие и природное уродство, брат Махаон всегда ходил в натянутом на самые глаза куколе, как то у наших старцев-отшельников в обычае. Глаза же у него были жуткие — красные, словно у альбиноса, и взгляд такой... словами не передать, какой у него был взгляд. В общении он, впрочем, был вежлив, даже обходителен, но имел одну крайне пренеприятную привычку — подмигивать. То есть как ни встретишься с ним — в трапезной ли, в храме или еще где, — так он непременно подмигнет этак хитро, будто тайну про тебя некую знает или о грешке каком постыдном ведает. Очень это меня смущало и озадачивало, тем паче что... впрочем, это не важно. И еще: кажется, он не спал никогда... то есть днем постоянно на людях — в храме, в саду или с настоятелем беседует, а все ночи в скриптории проводит, прямо не человек, а филин какой-то! Таковым образом прожил он у нас дня четыре или более, и вот, в прошлую пятницу, сразу после вечерней службы (всенощного бдения в тот раз, уж не упомню по каковой причине, не было) столкнулся я с ним во дворе, возле винного погреба, и спрашиваю, отчего, дескать, ты, брат Махаон, только на утрене да литургии бываешь, а на других службах тебя не видно? А он в ответ лишь ухмыльнулся загадочно и опять подмигнул, словно я с ним в заговоре каком соучаствую... И тут, признаться, разобрало меня греховное любопытство: что, думаю, он все-то ночи напролет в том скриптории делает? Нешто медом ему там намазано? Решил проверить — вдруг непотребство какое. Одному, однако, идти показалось мне неповадно, потому и открылся брату Акакию, а тот уж Иоанна привлек — он ведь единую келию с ним делил и скрыть все одно ничего не мог. Уговорились мы часа за три до рассвета под благовидным предлогом наведаться в скрипторий и выяснить, чем таким наш гость там в неурочные часы занимается. Ну вот... как решили, так и сделали. Только лучше бы нам было сразу в колодезь кинуться, нежели любопытничать! Сами, господин мой, знаете, что с того вышло... Помяни, Господи, души усопших рабов Твоих Иоанна и Акакия! |