Книга Бывший. Верни моё сердце, страница 10 – Валери Овчинникова

— Плакала, — сказал он. — И это моя вина.

Артем посмотрел на меня.

— Мам, ты говорила, что он плохой?

Я закрыла глаза на секунду.

Вот оно. Всё, что ты годами прячешь, однажды выходит из детского рта. Не в красивый момент. Не тогда, когда ты подготовилась. А в рабочем кабинете, между папками, телефоном и бывшим мужчиной, который стоит на колене перед твоим сыном.

— Я говорила, что он сделал мне больно.

Артем кивнул. Подумал. Потом протянул Андрею самолет.

— Почини.

Андрей посмотрел на игрушку.

— Сейчас?

— У него крыло отвалилось.

— Вижу.

— Если починишь, я подумаю.

— О чем?

— Можно ли с тобой разговаривать.

На лице Андрея дрогнуло что-то живое. Не улыбка. Боль.

Он взял самолет аккуратно, двумя пальцами, как важный документ.

— Договорились.

Я смотрела на его руки. Большие, сильные, с короткими ногтями, тонким шрамом у большого пальца. Когда-то эти руки застегивали молнию на моем платье, убирали волосы с лица, держали меня за талию так уверенно, будто мир не мог меня задеть.

Теперь они держали игрушку нашего сына.

Пять лет спустя.

— Артем, иди к Ольге Викторовне, — сказала я. — Я скоро приду.

— А самолет?

— Андрей вернет.

Сын посмотрел на него с недоверием.

— Не потеряй. Он дорогой.

— Сколько должен? — спросил Андрей серьезно.

Артем прищурился.

— Его мама купила, когда я болел. Значит, очень дорогой.

У Андрея снова изменилось лицо. Он кивнул.

— Тогда отдам лично в руки.

Артем наконец пошел к двери, но на пороге обернулся.

— Мам.

— Что?

— Он правда похож на рисунок.

И вышел.

Дверь закрылась.

Я стояла в центре кабинета и чувствовала, как медленно уходит из ног сила. Не до обморока. Нет. Я за пять лет научилась держаться в любых состояниях. Просто внутри оборвалась еще одна веревка, на которой держалась моя отдельная от Андрея жизнь.

Он поднялся.

В руках у него был синий самолет.

— Ты должна была сказать, — произнес он тихо.

Я медленно повернулась к нему.

— Только не начинай.

— Я пропустил пять лет.

— А я прожила эти пять лет одна.

— Я не знал.

— Ты не захотел узнать.

Он резко выдохнул.

— Ты пришла и ничего не сказала.

— За твоей спиной стояла женщина в твоей рубашке.

— Я был зол.

— На что?

— На тебя.

— За что?

— Мне сказали, что ты взяла деньги у моей матери.

Я рассмеялась. Звук вышел неприятный, рваный.

— Я даже не знала, где твоя мать хранит деньги.

— Мне показали расписку.

— И ты поверил бумажке больше, чем мне?

Он молчал.

Вот и ответ.

Не нужен был длинный разговор. Не нужны были оправдания. Иногда молчание честнее любого признания.

— Ты мог спросить, Андрей. Мог позвонить. Мог приехать. Мог взять меня за плечи и потребовать сказать правду. Ты умел требовать всё, кроме главного.

Он сжал самолет так, что пластик хрустнул. Потом сразу ослабил пальцы, посмотрел на игрушку и выругался одними губами.

— Я найду письмо.

— И что изменится?

— Всё.

— Нет. Письмо не вернет тебе первый зуб Артема. Не вернет ночь, когда он лежал с температурой, а я сидела на полу в ванной и считала минуты до скорой. Не вернет его первый утренник, где он забыл стих и заплакал за кулисами. Не вернет пять дней рождения, на которых он спрашивал, почему у других детей папы приходят с шарами.

С каждым словом лицо Андрея становилось жестче. Но теперь эта жесткость была направлена не на меня.