Книга Виновница судьбы, страница 165 – Анастасия Чехова

Александр отодвинул пустой стакан и посмотрел на меня.

— Волнуешься?

— Немного, — призналась я. — Но не так, как раньше. Не страхом.

— А чем?

Я задумалась на секунду, подбирая точное слово.

— Жаждой, — сказала я наконец. — Хочется уже быть там. Показать ей небоскрёбы, метро, тот самый Центральный парк. Чтобы она запомнила, что новые главы не всегда страшные.

Он кивнул, провёл пальцем по краю стола и вдруг сказал: — Я рад, что ты не испугалась.

— Чего?

— Что ты доверилась.

Я почувствовала, как его слова мягко ложатся куда-то внутрь, заполняя собой пространство, которое долго было пустым. И я вдруг поняла, что хочу запомнить этот вечер целиком — как он сидит напротив, как свет падает на его руки, как пахнет в кухне смесью лимона и вечернего воздуха. Как мир, который я так долго выстраивала заново, наконец-то начинает дышать в полную силу.

— Я хочу, чтобы ты знал, — сказала я тихо, — Что этот год изменил меня. И ты — часть этих перемен.

Он смотрел на меня молча, потом протянул руку через стол. Я вложила свою ладонь в его, и мы сидели так в тишине — не нуждаясь в лишних словах.

А наутро мы летели в Нью-Йорк.

Втроём.

С двумя чемоданами, одним рюкзаком, и с чувством, что наконец-то всё начинается заново.

Утро вылета началось с того, что я в третий раз проверила паспорта, хотя они спокойно лежали в переднем кармане рюкзака, перетянутые резинкой для надёжности. На кухне пахло остывшим кофе и лёгкой предотъездной суетой — я всё не могла допить чашку, потому что каждые две минуты находила новый повод проверить, ничего ли мы не забыли.

Солнце уже поднялось, августовское, плотное, било в окна жёлтым светом, обещая жаркий день. Мы выехали с небольшим запасом, но я всё равно нервничала внутри — не настолько, чтобы это было заметно, но ровно настолько, чтобы пальцы сами находили себе дело: теребили лямку рюкзака, поправляли ремень сумки, касались края телефона.

Эмили была напряжена.

Я заметила это ещё когда она заправляла постель — слишком тщательно, слишком аккуратно, будто пыталась контролировать хоть что-то, пока мир вокруг неё менялся. В машине она молчала, смотрела в окно на убегающие дома и теребила молнию на куртке, хотя на улице было жарко и куртка была лишней.

— Волнуешься? — спросила я, когда мы уже въезжали на парковку аэропорта.

— Нет, — ответила она слишком быстро.

Я не стала давить.

Мы зашли в терминал, и сразу этот шум — объявления, гул шагов по кафелю, редкие всплески смеха, запах кофе и кондиционированного воздуха, смешанный с чем-то сладковатым из кофейни. Александр шёл чуть впереди с нашим общим чемоданом, сверяясь с табло. Он двигался спокойно, без лишних движений, будто бывал здесь тысячу раз, хотя я знала, что он летает нечасто.

Эмили не отходила от меня ни на шаг.

Перед входом в зону досмотра она вдруг резко остановилась и замерла.

— Мам, — её голос стал тоньше. — Я забыла Зайку.

У меня внутри всё ёкнуло.

Зайка — старый, потрёпанный, с одним глазом, который она перестала брать с собой в поездки ещё года два назад. Но перед сном, в трудные дни, он всё ещё появлялся на подушке.

— Он дома, — сказала я, стараясь звучать мягко, но чувствуя, как внутри уже поднимается знакомая материнская досада — на себя, что не проверила, на ситуацию, на то, что первый же момент поездки уже заставлял моего ребёнка страдать.