Книга Виновница судьбы, страница 96 – Анастасия Чехова

Он смотрел на меня молча. Букет так и остался у него в руке, нелепо красивый в этой тяжёлой кухонной сцене.

— Ты стала очень холодной, — произнёс он наконец.

Я усмехнулась, но без веселья.

— Нет. Я стала осторожной. Это разные вещи.

В этот момент в коридоре послышались шаги Эмили. Мы оба мгновенно замолчали, как будто по команде. Дочка вбежала на кухню уже умытая, с влажными висками и всё той же радостной энергией, ничего не замечая.

— Ого, как вкусно пахнет! — она забралась на стул, сияя. — Пап, ты останешься?

Я и Дэвид переглянулись.

Всего на секунду.

Но этой секунды хватило, чтобы я увидела в его глазах слишком многое — надежду, упрямство, усталость... и что-то ещё, от чего мне стало не по себе. Не потому что я дрогнула. А потому что поняла: он и правда начал свою игру. Только теперь — не вспышками, не ссорами, не грубостью. А тихо, аккуратно, через добрые жесты, через участие, через то, от чего труднее защищаться.

И именно это было опаснее всего.

Я посмотрела на Эмили и выдавила лёгкую улыбку.

— Папа сам решит, солнышко. Давай сначала ужинать.

Дэвид опустил взгляд, будто понял, что я не дам ему того ответа, которого он ждал при ребёнке.

Он поставил букет на столешницу рядом с мойкой и, наконец, отошёл чуть дальше.

Мы сели за стол.

Эмили болтала без остановки — про какие-то смешные мелочи, про выходные, про увиденный фильм, про новую девочку в кружке, а я слушала её и старалась держаться за этот голос, за звон вилки о тарелку, за вкус тёплого пюре, за хруст салата. За реальность. За настоящее.

Но всё равно чувствовала его рядом слишком отчётливо.

Как он молчит.

Как иногда смотрит.

Как будто выжидает.

Я впервые за долгое время поймала себя не на тоске, а на настороженности.

После ужина Эмили убежала в комнату показать отцу какой-то рисунок, а я осталась одна на кухне убирать тарелки. Вода из крана шумела ровно, смывая соус с фарфора, а в голове у меня всё отчётливее складывалась неприятная мысль.

Это не было искренним порывом.

Или, возможно, было — но не только им.

Он проверял почву.

Пытался понять, дрогну ли я.

Смещусь ли хоть на шаг.

Я вытерла руки полотенцем и подняла взгляд на букет, который так и стоял на столешнице. Бело-розовые розы выглядели красиво — слишком красиво, чуждо на фоне того, как тяжело стало внутри.

От понимания, что покой, который я выстраивала, снова начали трогать руками.

И на этот раз — осторожно.

Через пару минут Дэвид вернулся на кухню один. В комнате дочери уже заиграл её голос — увлечённый, беззаботный. Он остановился в дверях, сунув руки в карманы джинсов.

— Я не хотел испортить тебе вечер, — сказал он.

Я медленно обернулась.

— Тогда перестань делать красивые вещи с плохим подтекстом.

Его взгляд сразу потемнел.

— Ты во всём ищешь подвох.

— Потому что раньше слишком дорого обходилась вера в обратное, — ответила я.

Он усмехнулся, но устало.

— Знаешь, что самое страшное? — спросил он. — Ты сейчас говоришь со мной так, будто я для тебя уже совсем чужой.

Я помолчала секунду. На кухне пахло остывающей едой, влажной розой и средством для посуды с лимонной отдушкой. Этот запах почему-то врезался в память особенно резко.

— Нет, Дэвид, — сказала я спокойно. — Самое страшное — это то, что ты стал приходить ко мне только тогда, когда я научилась без тебя жить.