Книга Летние каникулы с Боссами, страница 12 – Эмма Рейн

Потом мы лежим на старом топчане в углу летней кухни, дождь стихает до мягкого шелеста, и я держу её в своих объятиях, вдыхая запах мокрых волос и грозы. И думаю, что если это и есть та самая катастрофа, которой я боялся всё это время, то я готов попадать в неё снова и снова.

— Это была плохая идея, — шепчет Соня мне в грудь, но голос у неё звучит так, будто она в это не верит.

— Худшая, — соглашаюсь я, целуя её в макушку.

Соня

Я прихожу домой уже затемно, стараясь проскользнуть незаметно, но мама поджидает на кухне с чашкой чая.

— Где тебя носило в такой ливень? Ты вся будто из речки вылезла.

— Пряталась у Дементьевых. Гроза застала, — вру я, чувствуя, как краснею.

Я поднимаюсь к себе в комнату и падаю на кровать, глядя в потолок и переживая заново каждую секунду прошедшего вечера, и мне одновременно и стыдно, и невыносимо, оглушительно хорошо. Всё тело у меня гудит, будто через него пропустили лёгкий ток, и даже самые обычные вещи — скрип половиц, шорох занавески на сквозняке — ощущаются сегодня острее, ярче, будто кто-то повысил громкость всего мира разом. Гриша Дементьев. Мой босс. В летней кухне, во время грозы.

Я прижимаю ладони к горящим щекам и чувствую, как внутри меня одновременно бушуют самые противоречивые чувства, какие только могут ужиться в одном человеке: восторг, от которого хочется смеяться в голос, и липкий, холодный страх, что я сделала непоправимую глупость. Сердце колотится так, будто я всё ещё стою под тем ливнем, а не лежу под сухим бабушкиным одеялом. Я закрываю глаза и снова чувствую тепло его рук, слышу дождь, барабанящий по крыше, вижу его лицо в свете единственной тусклой лампочки. И от этого воспоминания у меня внутри разливается такая нежность, что даже страх на секунду отступает, уступая место чему-то куда более огромному и пугающему одновременно.

Что я творю?

Самое страшное — я даже не жалею. Но потом, где-то на грани сна, всплывает другое, серьёзное лицо, с тёмными внимательными глазами. И тот самый момент в вишнёвом саду, который так и остался незавершённым.

Максим.

Я переворачиваюсь на другой бок и закрываю глаза, но сон не идёт ещё долго. Потому что где-то в глубине души я понимаю: то, что случилось сегодня в летней кухне, не решило ничего. Оно только всё усложнило — теперь у меня в голове не один Дементьев, а сразу двое, и оба этим летом умудрились пробить броню, которую я строила полгода.

За окном стихает дождь, капли редко и лениво стучат по жестяному отливу, и в этой почти полной тишине я вдруг отчётливо слышу собственное сердцебиение — быстрое, взволнованное, будто оно до сих пор не может определиться, к кому именно так отчаянно рвётся. Я прижимаю ладонь к груди, будто пытаясь его унять, и шепчу в темноту, обращаясь то ли к себе самой, то ли к обоим сразу:

— Это временно. Это просто лето. В сентябре всё вернётся на свои места.

Но даже произнося эти слова, я отчётливо чувствую, насколько неубедительно они звучат даже для меня самой.

Максим

Я замечаю, что с Гришей что-то не так, ещё за завтраком. Он слишком тихий для человека, который обычно не может пяти минут прожить без шутки, слишком задумчиво ковыряет вилкой яичницу, слишком часто смотрит в окно, будто ищет там ответ на какой-то невысказанный вопрос. Меня весь день не отпускает странное, тревожное чувство, будто в воздухе повисло что-то важное, что вот-вот должно проясниться. И я даже не подозреваю ещё, насколько близко к правде это ощущение. Вечером я нахожу Гришу на крыльце, куда он вышел якобы покурить, хотя не курит уже пять лет.