Книга Летние каникулы с Боссами, страница 13 – Эмма Рейн

— Выкладывай, — говорю я, садясь рядом.

Гриша долго молчит, глядя в темнеющее небо, а потом произносит тихо, без обычной бравады:

— Я влюбился, Макс. По-настоящему. В Соню. И вчера, во время грозы... в общем, кое-что случилось. Между нами.

Я киваю медленно, чувствуя, как внутри у меня одновременно поднимается что-то тёплое и что-то очень болезненное, о чём я боюсь думать прямо сейчас.

— Я знаю, что ты тоже что-то чувствуешь к ней, Макс. Я видел, как ты на неё смотришь. Ещё в офисе видел, если честно.

Я молчу, потому что отрицать бессмысленно.

— И что мы будем с этим делать? — спрашиваю я наконец.

— Не знаю, — честно признаётся Гриша. — Я знаю только одно: я не хочу с тобой из-за неё воевать. Ты мой брат. Я не собираюсь ссориться из-за девушки, даже если девушка — самая невероятная из всех, кого я встречал.

— Пусть решает она, — говорю я наконец, и эти слова даются мне тяжелее, чем любое деловое решение за последние десять лет. — Мы не будем воевать. Мы не будем давить. А там видно будет.

Мы сидим на крыльце ещё долго, молча, глядя на звёзды, каждый думая о своём, но объединённые одним и тем же именем, которое теперь занимает слишком много места в голове у обоих.

Через два дня дядя Толя затевает собирать сено, и вся деревня, кажется, срывается помогать. Соня приходит с граблями, в старой соломенной шляпе, и уже через час понимает, что городская офисная выносливость и деревенская физическая работа — две абсолютно разные вселенные. Я работаю неподалёку, без рубашки, с вилами в руках, и стараюсь не думать о том разговоре с Гришей, но получается плохо. Каждый раз, когда я смотрю на Соню, внутри что-то ноет.

К вечеру мы почти закончили, и все стали расходиться по своим делам. Я оказываюсь в тени стога вместе с ней, потому что, кажется, вселенная снова решила дать нам второй шанс, который я в этот раз не собираюсь упускать.

— Устала? — спрашиваю я, протягивая ей бутылку воды.

— Умираю, — честно признаётся она, падая в мягкое сено. — Как вы, городские мажоры, так ловко справляетесь?

— Дед научил. Единственное место, где отец не мог до меня дотянуться со своими планами на моё будущее.

Она смотрит на меня, на то, как в моих глазах, обычно таких закрытых, сейчас проступает что-то по-настоящему уязвимое. И я впервые за долгое время не пытаюсь этого спрятать. Внутри у меня что-то медленно, со скрипом отпускает — та самая многолетняя привычка держать лицо, держать спину, держать дистанцию даже с самим собой.

— Я слышала про Аллу Бондарь, — говорит она тихо. — Прости, если это не моё дело.

Я молчу долго, вертя в руках соломинку.

— Отец решил, что я должен на ней жениться, чтобы закрепить контракт. Одиннадцать собак — это всё, что я о ней знаю. И больше знать не хочу.

— А ты хочешь чего-то другого? — спрашивает она тихо.

Я поворачиваюсь к ней, и в моих глазах, должно быть, столько всего, что у неё перехватывает дыхание.

— Да, — говорю я просто. — Я хочу.

Я знаю про Гришу. Знаю, что должен, наверное, отступить, дать брату дорогу. Но когда я тянусь к ней медленно, давая ей время, она не отстраняется — наоборот, подаётся навстречу. И когда мои губы наконец касаются её губ, всё вокруг — жара, усталость, запах свежескошенного сена, все мои разумные доводы — исчезает.