Книга Летние каникулы с Боссами, страница 17 – Эмма Рейн

— Мы не подведём тебя, — тихо говорит Максим куда-то мне в волосы, и я чувствую, как его голос вибрирует у меня где-то в груди, тёплый и низкий. — Ни один из нас.

Гриша молча целует меня в макушку, и в этом простом жесте столько же нежности, сколько и в любом самом страстном признании. Я лежу между ними, укутанная их теплом, их запахом, их дыханием, и думаю, что впервые за всю свою жизнь по-настоящему понимаю значение слова «дом». Оно, оказывается, вовсе не про стены и не про адрес, а вот про это самое ощущение, когда тебя окружают со всех сторон люди, готовые тебя ловить, что бы ни случилось.

Следующие два дня оказываются едва ли не самыми счастливыми за всё это невероятное лето — потому что впервые с момента встречи в деревенском клубе нам троим не нужно больше ничего скрывать друг от друга. Мы всё ещё не афишируем ничего перед всей деревней — Максим осторожно замечает, что огласка подождёт до более спокойных времён. Но между нами самими не остаётся ни единой недосказанности, ни единой лжи.

Мы ходим на дальнее озеро втроём, взявшись за руки. Вода тёплая от дневной жары, мы плаваем в закатном свете, смеясь и брызгаясь, как дети. Потом выбираемся на берег, расстилаем плед, и смотрим на небо, густо усыпанное звёздами. Я лежу между двумя мужчинами, которых люблю так, что это даже не помещается в голове до конца.

Кожа у меня пахнет закатным солнцем и озёрной водой, влажные волосы ложатся холодными прядями на плечи, и от этого лёгкого озноба я прижимаюсь то к одному, то к другому боку. И оба, не сговариваясь, тут же обнимают меня крепче, укрывая своим теплом, будто я единственная драгоценность на этом берегу. Я никогда прежде не чувствовала себя настолько защищённой, настолько бережно любимой. Даже собственное дыхание кажется мне сейчас громким, будто я боюсь спугнуть это невозможное, хрупкое счастье одним неосторожным звуком.

— Я боюсь, — признаюсь я тихо в один из таких вечеров. — Города. Того, что там всё будет сложнее, чем здесь, где нас, считай, никто и не видит по-настоящему.

— Мы разберёмся, — уверенно говорит Максим, притягивая меня ближе. — Вместе.

Гриша обнимает меня с другой стороны, и я лежу между ними абсолютно, невероятно счастливая, несмотря на весь безумный, нелогичный расклад нашей жизни.

Мы помогаем дяде Толе по хозяйству, чиним калитку, и наши руки то и дело как бы случайно соприкасаются, вызывая у всех троих одинаково глупые, одинаково счастливые улыбки. Даже баба Уля, встречая нас на улице всей троицей, лишь качает головой с загадочной полуулыбкой, будто заранее знала, что дело кончится именно так.

— Мне нужно позвонить отцу, — говорит Максим одним таким вечером, глядя на закат. — Сказать ему правду. Всю. Про нас, про то, что я не собираюсь жениться на девушке по расчёту.

— Он взбесится, — говорю я.

— Пусть, — говорит Максим твёрдо. — Мы взрослые люди. Мы построили половину его бизнеса своими руками. Он либо примет нас такими, какие мы есть, либо мы найдём способ жить без его одобрения.

Я сжимаю его руку с одной стороны, руку Гриши — с другой. И в этом простом жесте отражается вся моя поддержка, вся моя вера в то, что мы, каким-то чудом нашли свою собственную, правильную только для нас форму счастья.

Гриша

Чёрный внедорожник появляется на въезде в деревню на следующее утро, и я замечаю его первым, когда сижу на крыльце и чищу картошку для тёти Оли. Я вижу, как машина медленно катится по единственной деревенской улице, слишком чистая, слишком блестящая для этих пыльных дорог. Узнаю её сразу — машина отца.