Книга Летние каникулы с Боссами, страница 18 – Эмма Рейн

— Максим! — кричу я, срываясь с крыльца так резко, что миска с картошкой летит на землю.

Отец выходит из машины в строгом костюме, неуместном среди картофельных грядок, с лицом человека, который проделал долгий путь и не намерен уезжать без результата. У меня внутри всё обрывается и падает куда-то в область желудка. Это то самое детское чувство, которое накрывало меня всякий раз, когда отец возвращался домой не в духе и вся семья замирала в ожидании грозы. Даже сейчас, взрослым мужчиной с собственным немаленьким состоянием, я в первую секунду его появления чувствую себя тем самым восьмилетним мальчиком, которого сейчас будут отчитывать за плохую оценку по математике.

— Максим. Григорий, — произносит он ровным голосом, оглядывая нас — загорелых, в старых футболках, с мозолями на руках, которых у нас никогда прежде не было. — Славно вы тут развлекаетесь. Алла Бондарь звонила уже трижды. Кира Панкратова обиделась настолько, что её отец грозится разорвать контракт. Вы хоть понимаете, что натворили? Это не просто про вас двоих. Это триста человек, которые работают на нас. Это контракты, которые мы вели пять лет. Одна свадьба — и всё это держится. Одна ваша прихоть — и всё это рушится.

— Пап, мы... — начинаю я.

— Даю вам один день, — обрывает он. — Один день, чтобы образумиться. Если вы завтра не появилась, я сам приеду и заберу вас силой.

Он разворачивается и уезжает, оставляя за собой облако пыли.

Мы стоим во дворе ещё долго после того, как пыль от отцовской машины оседает на придорожных лопухах. Я чувствую, как внутри у меня поднимается тошнотворная, знакомая с детства паника — та самая, что накрывала меня всякий раз, когда отец говорил тем самым ровным, не терпящим возражений тоном.

— Может, пошлём его, — тихо предлагаю я. Но слышу, что в собственном голосе нет прежней уверенности, только усталая, надтреснутая бравада человека, который всю жизнь боролся с отцовским авторитетом шутками и напускной лёгкостью.

— И что дальше? — спрашивает Максим. — Контракт с Бондарем рухнет, триста человек останутся без премий, а то и без работы, если начнётся цепная реакция с поставщиками. Отец не блефует, Гриш. Он никогда не блефует.

Мы оба молчим, глядя туда, где скрылась машина. И я впервые за это лето чувствую себя не мужчиной, отвоевавшим у отца право на собственную жизнь, а мальчишкой, которого снова, в который раз, поставили перед фактом.

Соня

Тётя Зоя влетает в наш двор с новостью раньше, чем братья успевают дойти до меня сами:

— К Дементьевым отец приезжал, важный такой, весь в костюме, кричал что-то про Аллу и Киру, про женихов!

Мама медленно поворачивается ко мне, и по её лицу я вижу, как складывается мозаика — растрёпанное возвращение под дождём, странное поведение последних недель. Я рассказываю ей всё, с самого начала, и мама, вместо того чтобы кричать, только тяжело садится на лавку.

— Ох, доченька. Ты хоть понимаешь, во что ты вляпалась?

Вечером я иду к дяде Толиному дому сама, потому что чувствую: пришло время не просто мечтать под звёздами, а посмотреть правде в глаза. Максим и Гриша выходят мне навстречу, оба мрачные, и по их лицам я понимаю, что весь тот разговор у ночного костра сейчас будет пересмотрен заново, но уже без иллюзий.

— Триста человек, — тихо повторяю я слова, которые уже успела услышать от тёти Зои. — Ваш отец сказал — триста человек работают на вас. Контракты на пять лет.