Книга Грязный Цербер, страница 20 – Виктория Сталь

— Ладно, — сказала Эля, отставляя чашку. — Встань.

Он поднялся, без усилия, без скрипа суставов, будто и не стоял на коленях пятнадцать минут.

— Ты что, совсем не устал? — спросила она.

— Устал.

— Но не показываешь.

— Зачем?

— Действительно. Зачем показывать врагу, — она отвернулась к окну. — Хотя ты мне не враг. Ты функция. Я это поняла.

Он ничего не ответил.

— Можешь идти за ширму, — бросила она через плечо. — И сегодня ты ночуешь в комнате. Не за дверью. Здесь. На своей половине.

Пауза.

— Зачем?

— Затем, что мне снятся кошмары. В которых мой отец умирает снова и снова. Я просыпаюсь в темноте, и в этой темноте никого. Ты будешь за ширмой. Если я проснусь и закричу, ты будешь там. Не чтобы утешать. Чтобы я знала: есть кто-то живой. Даже если этот живой ты.

Он долго молчал. Затем:

— Хорошо.

— И не воображай себе ничего, — добавила она жёстко. — Ты функционально полезен, и только. Понял?

— Понял.

Он отошёл за ширму. Замер на своей половине.

_____

Ночью кошмары вернулись.

Эля проснулась резко, с криком, застрявшим в горле. В комнате было темно, хоть глаз выколи. Она села на кровати, тяжело дыша. Сердце колотилось. Рубашка прилипла к спине. В ушах ещё звенел отцовский голос, она слышала его так ясно, будто он стоял рядом.

— Эй, — позвала она хрипло. — Ты здесь?

— Здесь, — раздалось из-за ширмы. Глухо, спокойно.

— Скажи что-нибудь.

— Что?

— Всё равно. Просто говори.

Пауза. Затем он заговорил, монотонно, без интонаций:

— В южном крыле живут три охранника. Они смотрят футбол по ночам. Один из них, толстый, храпит так, что дрожит люстра в холле. Марта спит в каморке при кухне. У неё есть дочь в городе, она пишет ей письма раз в месяц. Клан не разрешает ей видеться с дочерью. Так что она такая же пленница, как и ты.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Ты попросила что-нибудь. Я рассказываю.

Эля перевела дыхание. Сердце постепенно замедлялось.

— Продолжай.

— В подвале, где ты меня впервые увидела, раньше держали должников. Там до сих пор пахнет кровью, хотя её отмывали десятки раз. Особняку сто двадцать лет. Его построил прадед Корсаковых. Он сошёл с ума в этой самой комнате. Поэтому её и отдали тебе, в ней никто не хотел жить.

— Прекрасное место, — пробормотала Эля. — Комната сумасшедшего.

— Да. Но из неё никто не сбегал. Ты первая попыталась.

Она усмехнулась в темноте, криво, без веселья.

— Значит, я войду в историю этого чёртова дома. Уже кое-что.

Она легла обратно, натянула одеяло до подбородка. В голове крутились его слова: «Ты умнее, чем я думал». Она не знала, комплимент это или оскорбление. Да и плевать.

— Завтра ты снова будешь стоять на коленях, — сказала она в потолок. — Пока я завтракаю. Пока обедаю. Пока ужинаю. Ты пёс. Псы стоят на коленях.

— Да.

— И если я захочу, чтобы ты ползал, ты поползёшь. Если захочу, чтобы ты выл, ты завоешь.

— Да.

— И ты будешь это делать. Не потому что боишься меня. А потому что тебе плевать, что я приказываю, лишь бы в конце получить своё имя.

— Да.

— Отлично. Тогда мы поняли друг друга.

Она закрыла глаза.

Тишина. Только его дыхание, хриплое, ровное. Оно больше не раздражало. Оно было частью фона. Как тиканье часов. Как скрип половиц. Как вой ветра за окном.

Эля засыпала и думала: он просто инструмент. Она не жертва. Она хозяйка инструмента. И пока он делает свою работу, она будет делать свою. Выживать. Искать выход. Ждать момента.